— Но он же ходит! — не унимается сын. — И вчера по видеозвонку сказал, что ему разрешили прогулки.

— Прогулки — это не значит, что ему можно куда-то ездить, — вклинивается Степан, и я удивленно поднимаю брови.

За эту неделю старший сын неузнаваемо изменился. Он не только перестал игнорировать отца, но и сам пару раз ездил в больницу. Без меня. Просто садился на автобус и ехал.

А вчера я застала их с Глебом за разговором. Они гуляли во дворе больницы, сидели на лавочке и о чем-то спокойно беседовали. Степан даже улыбался.

— Степа прав, — поддерживаю я. — Папе пока рано куда-то ездить. Ему нужен покой.

— Но в его квартире никого нет, он там будет один. А если ему нужен уход, то можем поселить его в гостевом домике, — Федя строит жалобную мину. — Там даже мебель появилась! Папа мог бы пожить там, пока совсем не поправится. Мы бы за ним ухаживали!

Я замираю с чашкой в руке. Гостевой дом. За последние недели, пока Глеб был в больнице, строители действительно закончили отделку, и там даже появилась кое-какая мебель.

— Федь, это не так просто, — начинаю я.

— А что сложного? — он смотрит на меня своими честными глазами. — Дом есть. Папе нужен уход. Мы для этого есть у него. Чего не хватает?

Степан молчит, но я вижу, как он внимательно наблюдает за мной. Ждет моего решения.

— Это… — запинаюсь. — Не совсем уместно.

— Что именно? Он наш отец. Мы хотим, чтобы он быстрее шел на поправку. А дома это будет происходить гораздо быстрей.

— Вы как вообще себе это представляете? Мы с вашим отцом в разводе.

— Но ты же все равно ездишь к нему в больницу, — усмехается Степан.

— Потому что вашей бабушке мотаться к нему тяжело.

— И тем не менее ты не обязана это делать, — продолжает обличать меня Степан.

И он прав. Я не обязана ездить в больницу к бывшему мужу, но какого-то лешего продолжаю это делать.

В этот же вечер я звоню Глебу.

— Привет, — говорю в трубку. — Как ты?

— Твоими молитвами, — в его голосе слышится улыбка. — Вера, что-то случилось?

— Случилось, — вздыхаю я. — Федя требует, чтобы ты переехал в гостевой дом. Говорит, что там уже есть мебель и вообще все готово.

На том конце повисает тишина.

— А ты что думаешь? — осторожно спрашивает он.

— Я не согласна, — отвечаю твердо, и в голосе моем больше уверенности, чем в душе.

Глеб молчит. Слышу его дыхание в трубке, чуть тяжелее обычного.

— Я понимаю, — отвечает он наконец. И в этом “понимаю” нет обиды. Только принятие. — Федя — молодец, заботится. Но ты права, Вер. Это было бы... неправильно.

— Неправильно, — эхом отзываюсь я.

— Я найму помощницу, — продолжает он спокойно. — Уже разговаривал с агентством. Врач говорит, через пару недель смогу обходиться без помощи. Так что не переживай. И спасибо Феде передай. Скажи, что я очень ценю.

Он не давит, и от этого почему-то становится еще труднее.

— Хорошо, — говорю я. — Поправляйся.

— Вера.

— Что?

— Ты завтра приедешь?

Сердце делает кульбит. Я смотрю на часы. Полдесятого вечера. Дети спят. За окном темнота. Я устала за день так, что ноги гудят. Но в больнице сейчас, наверное, тихо, и он там один, в своей палате, смотрит в потолок и думает о чем-то своем.

— Не знаю… — отвечаю я.

— Просто… мне нужно кое-что привезти, — говорит это так, будто стесняется.

За окном как раз начинается дождь. Крупные капли бьют по стеклу, и в доме становится еще уютнее, еще тише.

— Тогда приеду, — обещаю я. — После работы. Напиши мне, что тебе нужно.

— Спасибо, — говорит он тихо.

Мы прощаемся. Я кладу трубку и еще долго сижу в темноте кухни, слушая дождь и пытаясь разобраться в себе.

А утром происходит то, чего я совсем не ожидаю.

— Мам, можно тебя на пару слов? — Степан стоит в дверях кухни, мятый со сна, но в глазах необычная серьезность.

— Конечно, — я отставляю чашку. — Что случилось?

Он садится напротив, крутит в руках телефон, не поднимая глаз.

— Я насчет отца, — начинает он. — Ты говорила, что не хочешь, чтобы он сюда переезжал.

— Да.

— Я понимаю, — он поднимает на меня глаза, и я вижу в них ту самую взрослость, к которой не готова. — Правда понимаю. Ты имеешь право.

— Степ...

— Дай договорить, — перебивает он. — Я знаю, что он сделал. Знаю, что ты злишься. Имеешь право, — повторяет он. — Но он наш отец. И он сейчас реально один. Бабушка с дедом старенькие, сами еле ходят. Помощница — это не семья. А тут... ну, домик отдельный. Мы бы не мешали тебе. И он бы не мешал. Но мы бы знали, что он рядом. И могли бы... ну, помогать.

Он замолкает, снова начиная крутить телефон.

Я смотрю на своего старшего сына, который еще полгода назад проклинал отца и отказывался с ним разговаривать, и чувствую, как что-то переворачивается внутри.

— Это Федя тебя попросил? — спрашиваю тихо.

— Нет, — он качает головой. — Я подумал, что так будет правильно. Для всех.

— Для всех, — повторяю я.

— Ну да. Для него, чтобы не быть одному. Для нас, чтобы быть уверенными в том, что с ним все в порядке. И для тебя... — он запинается.

— Для меня что?

— Для тебя, — он смотрит мне прямо в глаза, — чтобы ты перестала метаться.

— Что?

— Я же вижу, мам, — в его голосе появляется та самая подростковая снисходительность, которая обычно бесит, но сейчас звучит иначе. — Ты ездишь к нему каждый день. Переживаешь. Глаза у тебя становятся другие, когда о нем говоришь. А сама себе признаться боишься. Вот если он будет рядом, может, хоть тогда поймешь наконец, что тебе на самом деле нужно.

Я открываю рот, чтобы возразить, но слова застревают в горле. Потому что он прав. Этот мальчишка, мой сын, видит меня насквозь.

— С каких это пор ты стал таким мудрым? — спрашиваю я, и голос предательски дрожит.

— С тех пор как понял, что злость ничего не меняет, — пожимает он плечами. — Я на него злился, злился, а как узнал, что он в больнице... — он замолкает, сглатывает. — Страшно стало. Потому что, если бы его не стало, я бы так и не сказал ему ничего. Ни прости, ничего.

В глазах начинает щипать. Я протягиваю руку и накрываю его ладонь своей.

— Ты у меня замечательный, — говорю я. — Ты знаешь?

— Ага, — он криво улыбается. — Так что там с домиком?

Я смотрю в окно на ту сторону участка, где стоит новенький, пахнущий свежим ремонтом гостевой дом. Глеб построил его для нас. Для детей. И, наверное, для себя, как надежду, что однажды сможет быть рядом.

— Я подумаю, — говорю я наконец.

Степан кивает, встает и, уже уходя, бросает через плечо:

— Подумай. Только недолго. Ему там одному, наверное, хреново.

Я остаюсь одна на кухне. Дождь за окном кончился, выглянуло солнце, и в его лучах новый домик кажется особенно светлым и уютным. Таким, каким мы его задумывали когда-то.

— Вера, привет! — выходит из машины Никита, держа в руках букет цветов, когда я выбегаю из офиса, собираясь ехать в больницу, чтобы перевезти Глеба в его квартиру.

Все же он сам принял решение, что не поедет к нам, а ему будет помогать по дому женщина. И если дети хотят провести с ним время, то они могут приезжать к нему, когда появится желание.

Признаться, я почувствовала облегчение от его решения. Все же… несмотря на ситуацию, мне было бы непросто видеть его рядом практически все время, пусть и не под одной крышей, но по соседству.

— Никита? — я действительно теряюсь, застывая на месте. — Ты... что ты здесь делаешь?

Он подходит ближе, и я отмечаю, как он одет. Темные джинсы и белый свитшот. В очередной раз думаю о том, что ему очень идет неформальный вид одежды. В его руках букет из белых гербер, и это очень мило.

— Хотел тебя увидеть, — говорит он просто. — Ты избегаешь меня последнюю неделю. Не отвечаешь на звонки, сообщения читаешь, но не реагируешь.

Я отвожу глаза. Потому что он прав. Я полностью погрузилась в проблемы с бывшим мужем и совсем не думала о Никите.