Все же он дико скучает по нему. И это первый отпуск отдельно от отца.

Глеб держит в руках букет ослепительно-белых роз. Моих любимых. У меня сосет под ложечкой. Потому что бывшим женам не дарят букеты.

Бывший муж раскрывает объятия, и Федя врезается в него со всего детского разгону, едва не сшибая с ног. Я вижу, как на лице бывшего появляется улыбка. Он прижимает к себе сына, гладит его по стриженому затылку, и этот жест такой знакомый, такой родной, что у меня предательски сжимается горло.

Степан останавливается чуть в стороне от них и молча наблюдает за встречей отца и младшего брата.

— Привет, сынок! — переводи на него взор Глеб.

— Ага, — Степан оборачивается ко мне. — Мам, я за чемоданами.

Глеб отпускает Федю, но держит руку на его плече, будто боится, что тот исчезнет. Его взгляд прикован к Степану, который повернулся к нему спиной, направляясь к багажной ленте.

— Добро пожаловать домой, — говорит он, делая шаг ко мне и протягивая розы. — Надеюсь, отдых удался.

Я беру букет, прижимая к себе хрустящую упаковку, стараясь не реагировать на запах, который раньше обожала.

— Спасибо, — говорю я без эмоций. — Отдых удался. Как стройка?

Глаза Глеба вспыхивают: он ждал этого вопроса.

— Все идет по плану. Сегодня сама все увидишь.

— Посмотрим, — отворачиваюсь я, ловя взгляд Степана. Он смотрит на нас с таким прищуром, что мне становится неловко. Будто я не имею права даже общаться с их отцом. Но отвлекается на чемоданы и выдергивает их с ленты. — Поехали, мальчики. Я устала.

Мы идем к выходу. Федя, пристроившись рядом с отцом, тараторит о море, о черепахах. Глеб кидает на меня быстрые, испытующие взгляды, будто сканирует мое лицо, ищет трещины в броне равнодушия.

В машине бывшего мужа пахнет его парфюмом и новым кожаным салоном. Запах знакомый до боли, но я стараюсь оградить себя от этих эмоций, напоминая, что теперь он посторонний для меня мужчина.

Я сажусь на пассажирское сиденье и смотрю в окно, пока он загружает багаж. В сумке у меня лежит телефон, а в телефоне — короткая, вежливая переписка с Никитой. Всего несколько сообщений. Но они кажутся мне сейчас такими живыми и настоящими на фоне того сухого общения с Глебом, что я поддерживаю сейчас.

И тем не менее эта переписка жжет и кажется криминальной. Будто я обманываю Глеба, хотя он мне теперь никто.

— Как там Никита? — вдруг спрашивает Глеб, заводя двигатель. Он говорит небрежно, будто вопрос пришел ему в голову случайно. Но его пальцы, сжимающие руль, белеют.

Меня будто обдают кипятком.

— Никита? — делаю я удивленные глаза. — А, да. Мы встретились на курорте. Он улетел раньше нас.

— Ясно, — бросает Глеб, выезжая с парковки. — Федя в восторге от какого-то дяди Никиты, который водил вас смотреть черепашьи яйца. Я так и подумал, что это Краснов. Он упоминал, что планирует отпуск.

Пульс учащается от подобных подробностей.

— Не знала, что вы поддерживаете связь.

— Есть кое-какие общие дела, — говорит он спокойно, но я вижу, как сильно сжимаются его пальцы на оплетке руля.

Бросаю взор в зеркало заднего вида и замечаю, как ерзает Федор, пряча глаза. Степан сидит, натянув капюшон на голову и прислонившись головой к стеклу.

— Он не говорил об этом, — стараюсь звучать нейтрально. — Очень мило с его стороны было составить нам компанию.

— Конечно, — цедит Глеб. — Вы же были одни.

Похоже, он ревнует. Мне некомфортно от этого, и приходится напомнить самой себе, что он не имеет права что-либо мне предъявлять.

Мы едем молча. Тишина в салоне густая, тягучая. Я смотрю на проносящиеся за окном знакомые улицы и чувствую, как нарастает тревога. Не радость возвращения, а тяжелое, давящее предчувствие.

Глеб помогает выгрузить вещи. Стоит на пороге, будто ждет приглашения войти.

— Заходи, — говорю я наконец. — Выпьешь чаю, — понимаю, что ему есть что сказать мне. И лучше покончить с этим сразу.

Он заходит, осторожно, как незваный гость. Дом встречает нас прохладой и знакомыми ароматами. Все тут так же, как было две недели назад. И в то же время все совершенно иное.

Пока я ставлю чайник, Глеб ходит по гостиной, его взгляд скользит по полкам, по фотографиям, которые я так и не убрала. На одной мы все вместе, в позапрошлом году, в том домике в горах, до которых не доехали в прошлом. Мы смеемся. Он смотрит на эту фотографию долго, потом резко отворачивается.

— Дома хорошо, — говорит он в пустоту. — Но… слишком тихо.

— К тишине привыкаешь, — отвечаю я, насыпая заварку.

Федя уже бежит наверх. Слышу, как Степан хлопает дверью в своей комнате.

Мы остаемся одни на кухне. Звук кипящего чайника кажется оглушительным.

— Вера, — начинает Глеб, облокачиваясь на кухонный стол. — Я… пока вы были в отпуске, я много думал.

Я молчу, жду продолжения.

— Этот дом… стройка… — он проводит рукой по лицу. — Это не попытка купить тебя или детей. И не манипуляция. Хотя, наверное, выглядит именно так.

— Да, — тихо соглашаюсь я. — Выглядит.

— Я просто хочу что-то исправить. Хоть что-то. Понимаю, что основное уже не изменить. Но если я могу закончить то, что мы начали вместе… Может, это хоть как-то поможет мальчишкам понять, что я не бросаю их и все еще присутствую в их жизни.

Он говорит искренне. В его голосе слышится боль. И от этого мне становится не по себе. Потому что ненавидеть его гораздо проще, чем жалеть.

— Глеб, — говорю я, разливая чай, — ты не обязан ничего строить для искупления вины. Ты — их отец. Это навсегда. Им нужно твое время. Твое внимание. А не гостевой домик.

— Но я хочу проводить время с ними здесь! В их доме! В том месте, где им спокойно и хорошо. А не в нейтральной кафешке раз в неделю! Я хочу быть частью их жизни здесь и сейчас. А ты… выстраиваешь между нами границы!

— Ты сам возвел эти границы! — не выдерживаю я. — Не я! Ты перешел черту, Глеб! И теперь ты хочешь, чтобы я сделала вид, что этой черты не существует? Чтобы я впустила тебя обратно в нашу жизнь, как будто ничего не случилось?

Он молчит, тяжело дыша.

— С Викой все кончено, — говорит он глухо. — И у меня никого нет.

— Но измена была! — выкрикиваю я. — Была! И мысли об этом останутся со мной навсегда. Как шрам, от которого, даже если зашлифовать, полностью не избавиться. Ты можешь построить хоть десять домиков, Глеб, но этот шрам ты не заставишь рассосаться.

Мы смотрим друг на друга через кухонный стол. Барьер между нами кажется настоящей пропастью.

Сверху, из комнаты Степана, доносится громкая музыка. Он включает ее, когда не хочет слышать наши голоса.

Глеб опускает голову.

— Что же мне делать, Вера? — шепчет он.

Я долго смотрю на него.

— Уйди, Глеб, — говорю я тихо. — Смирись, что теперь существует наша жизнь без тебя, и строй свою с нашими сыновьями без меня. Такова наша новая реальность, и к ней нужно привыкать… — я не могу договорить.

Он поднимает на меня глаза, и в них столько горечи и печали. Он кивает, коротко, резко.

— Хорошо. Но я не буду терять надежду.

Он не допивает чай. Проходит в прихожую и обувается. У двери оборачивается.

— Увидимся завтра, — усмехается горько. — Нравится тебе или нет, но до конца стройки мы будем общаться ежедневно.

— Хорошо, — соглашаюсь, лишь бы он ушел.

Глеб уходит. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Я остаюсь стоять посреди кухни, слушая, как затихает звук его двигателя, и понимаю, что не смогла его убедить отступиться.

И что же мне сделать для того, чтобы до него наконец дошло: прошлое не вернуть?

Тогда я понимаю: требуются более решительные действия. Если я хочу его оттолкнуть, то не должна сомневаться.

И я приглашаю Никиту на кофе.

— Мама, вау! — присвистывает Степан.

— Нормально выгляжу? — кружусь вокруг себя.

— Ты королева! — говорит сын, широко улыбаясь, а затем хмурится. — Есть какой-то особый повод?