На следующий день мне пришлось рассказывать ей, потому что она, к нашему сожалению, уже связана со мной руками и ногами.

Я смотрю на неё — и будто вижу заново.

Она не отстраняется, только замирает. Как всегда. Сначала замирает — потом либо кидается, либо терпит. Сегодня терпит.

— Ты красивая, — тихо говорю я. Не потому что надо сказать.

А потому что черт возьми, она правда красивая. Даже сейчас. Особенно сейчас.

Когда молчит и смотрит, будто раскладывает меня по винтам. Я не боюсь.

Мне, может быть, впервые хочется, чтобы меня разобрали до глубин души. Удается только ей.

Пальцем скользнул по её виску, по волосам.

Слишком мягкие, как не вяжутся с её прямотой, с прошлым, с этим ледяным взглядом.

Но в них — запах её. Запах безопасности.

Мой личный парадокс.

— Всё внутри уже выбрало тебя.

Я тяжело выдохнул. Лоб к её лбу. Так близко. Почти касаюсь.

— Ты… никогда не была для меня товаром. Ты стала болью. Ударом под дых. А потом — моей возможностью. Вернуть себя. Настоящего. Не фасад. Не имя. А меня того, кто смеялся. Кто мог любить. Ты вытащила меня из моей же ямы, даже не понимая, что делаешь.

Я прижимаю ладонь к её щеке.

— Слышал о тебе. Легенда, говорили. Девчонка, маленькая Лебедушка, гений среди снайперов. Я искал. Хотел понять, кто ты. А нашёл Машу.

Имя вырывается тяжело, будто его нельзя произносить.

— Наша бывшая… подруга и родной человек - навела на тебя. Не специально. Просто всё переплелось. Если бы не она, может, я и не нашёл бы тебя. Но теперь... теперь я точно знаю — ты была не случайностью.

Я беру её за подбородок и чуть наклоняю лицо вверх.

— И если бы можно было, я бы взял твоё имя. С твоим прошлым. С твоей точностью. С твоей болью. Потому что я такой же, Алина. Такой же зверь, только научился скрывать клыки, чтобы тебя не поранить.

Пауза и молчание.

— Ты все хочешь знать, откуда всё это, — сказал я, не поднимая глаз. — Почему я такой. Почему всё так… запутано.

Алина молчала.

Она сидела напротив, ноги поджаты, в руках кружка с остывшим чаем.

Свет падал на её лицо мягко, почти невинно.

И в этой тишине я впервые позволил себе сказать вслух то, о чём молчал долгие годы.

— Началось всё с операции. Да, я в свое время и этим успел позаниматься. Экономика, оружие. Мы были глубоко внутри — настолько глубоко, что нас можно было забыть. После этого я начал копать, оброс связями и смог настигнуть братца, которого раньше ненавидел, но что было. То было до. И, поверь, я бы забыл бы все как страшный сон, если бы мы не выполнили то, что от нас требовали.

Я посмотрел в окно.

Светло, а я возвращался в ту ночь, когда всё рухнуло.

— Был один человек. Роман Ключевский. Мы с ним вместе учились. Вместе прошли отбор. Он был… знаешь, каким? Тихим. Без лишних слов. Но умным до ебанутости. Слишком умным, чтобы быть просто винтиком. Я тогда думал, что он мой друг.

— А он не был? — Алина прошептала, почти не веря.

Я усмехнулся.

— Он был… до поры. А потом исчез. Просто испарился. Прямо перед провалом. А потом началось: данные утекли, погибли двое, один — мой лучший снайпер — выжил чудом. Я в том числе. А вот Ромчик — исчез. И никаких следов. Ни тела. Ни объяснений. Только его личный кулон в обгоревшем мешке.

Алина молчала. А я продолжал:

— Я вернулся один. Я молчал. Потому что где-то внутри знал — это не случайность. Это была сделка. Он кого-то сдал. Может, нас. Может, бизнес весь и всю чернуху. Может, обоих. Но точно — не просто так.

Я посмотрел на неё.

Её лицо было бледным, в глазах тревога.

Ей такое слышать не привыкать, но сейчас она стала совсем нежной.

Еще бы, беременность даже из солдата сделает женщину.

— И вот теперь он вернулся. Под другим именем, но с теми же глазами. И с желанием уничтожить меня. Не просто физически — нет. Он хочет раздавить всё, что я построил. Разрушить изнутри.

— А ты? — её голос дрожал. — Ты хочешь его убить?

— Я хочу… — я выдохнул. — …чтобы он больше никогда не тронул тех, кто мне дорог. Как выяснилось, тот тип, которого ты должна была убрать, его близкий человек. И когда он прознал об этом, решил мстить и мне.

Я сделал шаг к ней, опустился рядом на диван.

— Ты знаешь, что ты сейчас — всё, что у меня есть. И я не позволю никому даже приблизиться.

— Даже если ради этого ты снова станешь чудовищем… — она договорила

— Да, — ответил я жёстко,— Даже если ради этого мне придётся вернуться в самого себя.

И мы замолчали. На какое-то время. Потому что дальше слов не было. Только воздух, в котором висело прошлое, настоящее… и, возможно, наше будущее.

Я достаю фото из кармана и протягиваю ей.

– Вот он…

И тут тяжелый вздох.

– Стоп, Вов, подожди. Ты серьезно? Я его знаю.

Время идет

Алина

Живот уже ощутимо тянет. Не огромный, нет, но видимый. Восемнадцать недель — вроде бы немного, а я уже не своя. Всё ноет, кости будто расходятся, и спать на боку неудобно. Стоит повернуться — тянет поясницу. Стоит засмеяться — пинает изнутри. Или мне кажется. Иногда чувствую, как будто кто-то маленький под кожей перекатывается — то ли пузырьки воздуха, то ли он.

Вероника приезжает почти каждый день. Привозит еду — и мясо, мясо, мясо.

Бургеры, стейки, телячьи щёчки, котлеты, даже паштет.

Смеётся:

— Тебя, Лебедь, можно кормить только протеином.

А я и не против. Мясо теперь будто жизненно необходимо. Запах жареной говядины сводит с ума.

Иногда, когда она уезжает, я остаюсь одна — и дом будто пустеет.

Никакого шума, никакого голоса. Только я и охрана за дверью, которых будто не существует.

Володя приезжает редко.

«Решает вопросы», — говорит Федя.

«Пока не может освободиться».

И я верю, потому что хочу верить.

Федя иногда садится напротив, с сигарой, и рассказывает байки про Володиных «деловых партнёров», про какие-то странные сделки, про людей, которых лучше не знать.

— Он живёт в аду, Алина, — сказал он однажды. — Просто ад его выглядит дорого.

Я тогда промолчала.

Не потому что не согласна. Просто больно это слышать.

Я ведь вижу — всё, что у Володи есть, съедает его же изнутри.

Он присылает цветы. Каждую неделю — один и тот же букет. Белые розы и эвкалипт.

Пахнут холодом.

Я ставлю их в вазу, глажу лепестки пальцем и ловлю себя на мысли, что они идеальны.

Как он.

Как всё, что он делает.

Холодно, точно, правильно.

Только не по-человечески.

Эмоции скачут, как чёртов аттракцион.

То плачу из-за рекламы корма для собак, то смеюсь, когда падает ложка.

Хочу конфету, потом — мяса. Потом снова конфету.

И чтобы он обнял. Просто обнял, без слов, без планов.

Но Володи нет.

Есть его тень — в цветах, в запахе дорогого табака на воротнике халата, в сообщениях от Феди.

Иногда думаю, может, он боится.

Меня. Себя.

Этого ребёнка, который растёт во мне.

Я сижу у окна, смотрю на город и гладжу живот.

Смешно — раньше я не представляла себя матерью. Думала, я слишком испорчена для этого. Слишком много крови, слишком много вины, слишком много одиночества.

А теперь — слушаю, как внутри что-то живое дышит.

Маленькое. Моё. Наше.

Я говорю с ним шёпотом, когда никто не слышит:

— Ты у меня сильный, слышишь? Ты не будешь бояться. Ни людей, ни судьбы. Даже если я не смогу, ты сможешь.

Сын.

Я уверена, что это мальчик.

Не знаю почему. Просто чувствую.

Федя иногда привозит мне книги.

Толстые, про психологию, про «самопознание».

Я их открываю, читаю две страницы и бросаю.

Какое, к чёрту, самопознание, когда от простого взгляда на телефон болит сердце?

Он не звонит.

Не пишет.

Просто время от времени Федя говорит:

— Всё под контролем.