Он скосил на меня глаза, коротко.

Этот взгляд был быстрым, но в нём мелькнуло что-то резкое.

Щеки его чуть дернулись, но он не ответил сразу.

Только сильнее сжал руль.

Я увидела, как побелели костяшки его пальцев.

— Не твоё дело, Лебедь, — наконец отрезал он негромко. — Забудь об этом. Не нервничай.

Меня резануло, как ножом.

Слово «забудь» прозвучало так, будто меня вычеркнули.

Забудь? Как будто я могла.

Ага.. тот полутруп который я должна была добить тоже забыть? Мда…

Внутри поднялась горечь.

— Ты же собирался использовать меня, да? — голос дрожал, но я не собиралась молчать. — Купил, как вещь. Порешил всё за меня. Я для тебя только винтовка была? Или может сама Мишень?

Володя тяжело выдохнул, сцепив зубы.

Машина слегка рванула, когда он резко перестроился.

— Тогда — да. Тогда ты была инструментом. Ты сама это знаешь.

Я опустила взгляд в колени.

Грудь сжалась, будто внутри что-то окончательно треснуло.

Ну конечно. Что ещё я ожидала услышать? Сказку? Ласку?

Точно не любовь. Не верю в любовь с первого взгляда, тем более на аукционе мяса.

А внутри что-то тихо и горько хрустнуло.

Минуту мы ехали в глухой тишине. Только ревел мотор.

Я считала секунды, чтобы не разреветься.

Потом он сам заговорил. Голос его стал глубже, тяжелее.

— Но потом всё изменилось, Алина. Ты сама всё поменяла, понимаешь? Своим характером, своей упрямой дурной головой, своей грёбаной искренностью. Ты заставила меня вспомнить., что я мужчина способный на чувства и близость, а не только похоть и жестокость.

Я молчала. Только сжала руки в кулаки на коленях.

Слова цепляли, но я боялась поверить.

Холодно мне. И от слов и физически.

Мурашки ползут по телу и куча плохих мыслей в голову.

— И теперь, — добавил он чуть тише, — мне вообще теперь плевать на задания, на заказчиков, на контракты. Мне важно только одно… чтобы ты была цела. Чтобы вы были целы.

Горло перехватило.

Прикусила я губу, чтобы не заплакать, не зарыдать как самая девчонка из всех девчонок на этой планете.

Мы… да.

Каков контраст и как на душе тяжело.

— Мне придётся уехать? — всё-таки спросила я, потому что страх сидел в горле, не давая нормально дышать.

Вопрос вырвался сам.

Он перевел на меня быстрый, жёсткий взгляд.

Этот взгляд не оставлял иллюзий.

А потом молчал.

Минуту.

Две.

Пятый километр.

Десятый.

На подьезде.

Каждый метр дороги будто приближал к приговору.

Машина остановилась на обочине недалеко от больницы.

Вова заглушил двигатель, но не спешил выходить.

Сидел, глядя куда-то вперёд.

Я насторожилась.

Внутри всё сжалось.

Пауза была слишком длинной, слишком тяжёлой.

Я уже чувствовала, сейчас будет что-то, что мне совсем не понравится.

И не ошиблась.

Как и думала.

Как и боялась.

— Алина, — начал он, глядя вперёд, а не на меня,— Ты права. После обследования ты уедешь. Как бы я не хотел, чтобы ты осталась.

Мир вокруг будто застыл.

Даже звук дороги пропал.

Я медленно повернулась к нему, всматриваясь в его профиль, в сжатую челюсть, в тяжелый, упрямый изгиб бровей.

Одно дело думать, предполагать, другое слышать.

– Куда уеду?

Он наконец посмотрел на меня.

Серьёзно. Да настолько, что я сразу поняла — решение принято.

— Как можно дальше отсюда. На время. Под охраной. Я всё организую. Пока я не закончу дела.

Слова звучали, как приговор, замаскированный под заботу.

Я мотнула головой, ненавижу его эти ДЕЛА.

Ненавижу.

Ненавижу…

— Володь, ты серьёзно? Ты хочешь отправить меня куда-то, прятать? Без меня решить всё? Опять/

Голос сорвался, но он не перебил.

Он молчал. Только смотрел.

В его глазах была тяжесть, не злость, не раздражение.

Что-то хуже.

Что-то прощальное.

Меня затрясло. Внутри поднималась паника. Я сжалась в сиденье.

— Я не хочу уезжать! — сорвалось с губ. — Ты хочешь избавиться от меня? Чтобы я не мешала?

Слова вылетали хаотично, одно за другим.

Да, все мои страхи наружу поползли.

— Алина, угомонись. Мне нужно доделать дела. Я не могу одновременно держать тебя на виду и разруливать весь этот сраный беспредел. Ты в опасности. Ты и ребёнок. И ты поедешь. Если до этого я все еще знал, что ты справишься, потому что ты солдат, теперь я не позволю тебе рисковать. Не позволю и эьто не обсуждается.

Тон был жёсткий, без вариантов.

КОЗЕЛ.

— А если я не захочу? — бросила я, срываясь. — Если я останусь?

— Тогда я привяжу тебя к батарее и сам отвезу, — процедил он, сжав зубы.

Я отвернулась к окну, чтобы он не видел, как слёзы подступили к глазам.

Горло жгло.

Чёртов Володя.

Чёртов упрямый, холодный, правильный в своих грёбаных схемах.

Он хочет защитить меня.

Но делает это так, что я чувствую себя лишней. Брошенной.

Я буду там, а он тут, со своими этими игрушками… у которых никого в животе нет, но ведь ему так нравится пытаться там кого-то оставить.

Мерзость.

Ревность.

Похоть.

Злость.

Все это смешалось в одну густую жижу.

Я положила руку на живот.

переживаю, ком в горле встал.

— Ты обещаешь ко мне приехать? — спросила я очень тихо, почти шёпотом.

Этот вопрос был важнее всех остальных.

Да, я сама сбежала, сама потом поппросила к нему6 мы оба немного психопаты, но вчера я поняла, что больше не хочу разлучаться с ним7 Он лучше, чем я думала.

Он не сразу ответил.

Болючая пауза была.

Просто сидел, сжав кулаки. Потом коротко кивнул:

— Как только всё будет кончено. Клянусь. Я приеду за тобой.

Я кивнула в ответ, но в душе всё крошилось на куски.

Слова не лечили страх.

Мы ехали в больницу, но между нами уже пролегала пропасть.

И каждый знал, встреча следующая будет не скоро.

Если она вообще будет.

Алина

Четыре месяца назад

Прошло четыре дня с того момента, как мне выдали задание. Четыре дня и дом перестал быть ловушкой с углами. Я уже знаю, где свет режет глаза по утрам, где пол холодит ступни, где удобнее опереться, когда тянет живот.

Привычка… странная вещь. Она не лечит, но снижает градус. Сегодня точно снижает.

Пять дней назад он держал пистолет у моего лица.

Я помню металл, расстояние, его глаза, без вариантов. А сегодня он заходит с пакетами и говорит:

— Ужин будем готовить.

Не «я закажу». Не «тебе привезут». Будем. Я ловлю себя на том, что мне хочется рассмеяться, нервно, коротко, без радости. Контраст режет сильнее, чем угроза. От этого внутри дергается что-то живое.

— Ладно, — отвечаю. Не потому что согласна. Потому что не хочу отказываться.

Он ставит пакеты на стол. Мясо. Овощи. Зелень. Обычные вещи. Я беру помидор. Пальцы дрожат не от опасности, а от странного ожидания. Оттого, что меня зовут в простое.

Он рычит вилкой, мешая мясо, и грозит пересолить. Реально грозит. Я смотрю на него и не узнаю. Это тот же человек. И совсем другой. У меня внутри скачет от недоверия к теплу и обратно.

Я режу овощи. Он следит за сковородой. Мы не говорим о деле. Мы вообще мало говорим. Мне легче так. Слова сейчас мешают, они требуют объяснений. А мне не до них. Я чувствую, как напряжение не уходит, оно просто меняет форму. Становится терпимым. Становится фоном.

Запах мяса выворачивает меня наизнанку. Хочу есть так, что сводит. Не аккуратно, не красиво. По-настоящему. И мне не стыдно. Я ем взглядом еще до того, как мы садимся.

— Не сожги, — говорю я приказным тоном.

— Не командуй, — отвечает он и ухмыляется.

И вот это добивает. Пять дней назад он решал, жить мне или нет. Сегодня спорит со мной о соли.

Мы садимся за стол. Я ем жадно, не скрываясь. Он смотрит и ничего не комментирует.