Я понимаю, что мне приятно быть здесь. В этом заточении. Сегодня — приятно. Это пугает больше всего. Потому что приятно там, где недавно было страшно.

После ужина я мою посуду. Он пытается помочь, я отмахиваюсь. Хочу сделать это сама. Хочу простое действие без последствий. Вода теплая, тарелки тяжелые. Я дышу неровно, но не из-за тревоги. Из-за того, что внутри тесно от чувств.

Возвращаюсь в комнату, сажусь рядом. Не прижимаюсь. Просто рядом. Этого хватает.

Я смотрю на него и думаю, что я не ожидала увидеть его таким. И не знаю, что с этим делать. Я знаю только одно. Сегодня я не бегу.

Завтра всё может вернуться. Пули, приказы, расстояние. Но сегодня он рычит вилкой, угрожая мясу.

А я сижу и позволяю себе быть женщиной, которой нравится готовить ужин с мужчиной, от которого ещё хочу избавиться нет-нет.

После иду в ванную.

Вода горячая. Я сижу в ванне и чувствую, как мышцы наконец отпускают.

Вдруг слышу шаги ещё до того, как дверь открывается.

Володя не спрашивает.

Просто заходит.

И это странно, но я не дергаюсь. Не прикрываюсь. Только плечи чуть напрягаются. Внутри мелькает мысль: я голая. И сразу следом, что он уже всё видел. Не в такой обстановке, но видел, когда лишал меня девствености.

Он молчит. Берет губку. Вода шумит, и этот звук как будто отсекает всё лишнее.

Его рука касается моей спины.

Я вздрагиваю.

Не специально.

Тело реагирует раньше меня.

— Холодно? — коротко.

— Нет.

И правда не холодно. По спине бегут мурашки, но не от воды. От того, что между этим прикосновением и тем днём, когда он держал пистолет у моего лица, всего несколько суток. Пять дней назад — металл у щеки. Сегодня — пальцы между лопаток.

Он трет медленно. Без намёков. Без игры. Это почти бытово — и от этого сбивает сильнее всего. Я вдруг понимаю, что держу дыхание, и заставляю себя выдохнуть.

Мне неловко. Не стыдно. Именно неловко.

Я привыкла, что если мужчина рядом и касается — значит, чего-то хочет. А здесь… не понимаю. Он делает это для меня? Для себя? Или для того, чтобы все…

Вероника, брат, охрана видели, что я «своя»?

Или ему просто тоже надо что-то другое, кроме жесткости?

Его ладонь проходит вдоль позвоночника, и тело реагирует резко, я не контролирую это. Мурашки выступают сразу, густо. Я не поворачиваюсь, но знаю, что он это чувствует.

Он не комментирует.

И это почему-то важно.

Я ловлю себя на мысли, что мне спокойно. Именно сейчас. В ванне, голой, под его руками. В заточении, которое сегодня не жмёт. Сегодня оно… приемлемое. Даже приятное.

Это пугает.

Потому что я не ожидала увидеть его таким. Не рычащим, не давящим, не опасным. А молчащим.

Он убирает руку первым. Полотенце ложится мне на плечи. На секунду его пальцы задерживаются, ровно настолько, чтобы я это заметила.

— Всё, — говорит он.

И выходит.

Я остаюсь в воде и понимаю: мне не хочется, чтобы он уходил. Не потому что мне нужен он. А потому что в этот момент я вдруг позволила себе просто быть, а не выживать.

И это, пожалуй, самое странное из всего, что между нами было.

Мне нельзя хотеть, чтобы он остался.

Я должна сбежать.

Сбежать.

Не забывай об этом, Алина.

Ты рано или поздно вырвешься.

Так и вышло спустя месяц, но... я об этом пожалею.

Алина

Через два дня я снова оказалась на минус первом.

Лифт опустился мягко, почти незаметно, и это было странно, раньше здесь всегда чувствовалось давление, будто бетон прижимал к полу. Сейчас это как будто просто этаж. Просто коридор. Без Маши.

Ее здесь больше не было.

Комната, где она жила, стояла пустая. Дверь закрыта, но не заперта. Я прошла мимо и не остановилась. Мне было все равно, куда она делась. В этом доме исчезновения… обычное дело.

Тем более она. Предательница как никак.

Володя уехал утром. Сказал коротко: «На день». Даже не уточнил куда. И я не спросила. Мы оба знали, что лишние вопросы здесь не любят.

На “кухне” была Олеся.

Я раньше почти не обращала на нее внимания.

Сегодня она сидела за столом, резала яблоко и вдруг подняла голову:

— Чай будешь?

Я кивнула.

Мы сидели напротив друг друга, и тишина между нами не была неловкой. Просто тишина. Такая, какая бывает, когда никто не пытается казаться лучше.

— Знаешь, — вдруг сказала она, — моя бабушка жарила блинчики по воскресеньям. Тонкие такие. С дырочками. Я ненавижу готовить, но вот блины… скучаю по ним. Вот бы свет увидеть. Ее увидеть. Эх.

Я слушала и внутри неожиданно щелкнуло.

Бабушка. Блины. Дом.

Солнце…

А у меня приют.

Кисель.

Этот проклятый, тягучий, сладкий до тошноты кисель, который наливали в алюминиевые кружки. Он всегда был теплый и всегда одинаковый. Красный или желтый, тут неважно. Я ненавидела его с первого дня. Пила через силу, потому что иначе отнимали хлеб.

Еды там вообще не было, не такой, чтобы помнить.

Овсянка. Вода с крупой. Иногда манка, комками. Иногда котлета. Я до сих пор не ем манку.

— А у нас кисель был, — сказала я вдруг. Сама не поняла, зачем. — Я его терпеть не могла.

Олеся только улыбнулась.

— Я тоже кисель не люблю.

Мы пили чай, и она рассказывала дальше, про деревню, про печку, про то, как бабушка ругалась, если блины рвались. Я слушала, а перед глазами стояли длинные столы, облупленные стены и металлический запах столовой.

Никаких вкусов. Только выживание.

И вдруг я поняла, что это первый раз, когда я думаю об этом без сжатия в груди. Без злости. Просто как о факте.

— Странно, — сказала я, — вроде еда, а помнить нечего.

— У тебя другие воспоминания.

— Это точно.

Мы допили чай. За дверью кто-то прошел, шаги отдалились. Минус первый жил своей жизнью, брюнетки шушукались о чем-то на диване у телевизора. Этаж… но сегодня он не был клеткой.

Просто место.

И, может быть, именно поэтому воспоминания не резали, а просто всплывали — как есть. Без украшений. Без боли.

Я вышла из кухоньки с ощущением странной пустоты.

Как будто внутри стало чуть больше места.

Вечером я рисую.

Сижу на кровати, поджав ногу, альбом лежит на коленях, карандаш царапает бумагу коротко, упрямо.

Я давно не рисовала, а тут вернулось и больше не шифрую. Не как хобби. Как способ не думать.

На листе сначала линии, неровные. Потом форма. Не человек. Не лицо. Дом. Без окон. Слишком много стен. Я сама не замечаю, как штрихую сильнее, чем нужно, и бумага начинает просвечиваться.

В такие вечера дом кажется почти обычным. Если не помнить, где ты и почему.

Стук в дверь.

— Алина, — Федя. — Собирайся. Пошли. Сегодня гости.

Я поднимаю голову не сразу.

— Какие гости?

Он пожимает плечами, как будто это не важно.

— Дима будет, приедут.

Я замираю на секунду.

Бабочка.

Вероника.

— Ладно, — отзываюсь я и закрываю альбом.

Федя кивает и уходит, а я еще пару секунд смотрю на рисунок. Потом откладываю его в сторону. Сегодня не про это.

Я поднимаюсь наверх, в спальню. Сопроводили меня. Открываю шкаф.

Выбираю простое платье7

В ванной смотрю на себя в зеркало дольше обычного. Лицо обычное, но глаза выдают — там напряжение, ожидание. Я убираю волосы, надеваю серьги. Ничего особенного. Просто чтобы не чувствовать себя совсем...

Пока застегиваю браслет, ловлю себя на мысли, что мне, наверное, стоит поговорить с Бабочкой.

Не о Володе. Не о делах. О себе.

О Вове пока рано, надо прощупать почву.

Странное желание думаю… поговорить. Я не привыкла делиться. Но я хочу прощупать. Насколько там можно быть открытой и насколько она вообще адекватный человек.

Я выхожу из комнаты. Голос Вовы и Димы. Уже слышу. Все приехали.

Алина