Алина... она, наверное, уже всё решила. Наверное, думает, что я отстраняюсь. Что мне наплевать.

А я еду и не знаю, как ей объяснить, что впервые в жизни я не железо.

Что у меня всё дрожит внутри.

Я привык всё держать под контролем. Но она сломала этот механизм. В ней — моя слабость. И моя сила.

Я не хочу терять её.

Не хочу быть очередным мужиком, который говорил: «я рядом», а потом исчезал, как тень.Возможно, у нее таких не было, но сам факт.

Не хочу, чтобы мой ребёнок жил, не зная, кто он, и кого он должен бояться дома больше всего.

Хочу быть рядом. Хочу быть лучше. Но черт возьми, я не знаю, как.

Я свернул к дому. Подъехал к воротам, охрана сразу вышла навстречу, словно ждали сигнала.

Я кивнул.

Я всё равно поеду за ней. Как только вычищу всё это дерьмо, что начал. Закрою дела. Наведу порядок. Обезопашу.

Потому что когда она вернётся — я хочу быть другим. Не лучшим. Но тем, кто не испугается остаться. Тем, кто не убежит, не бросит, не выгонит.

Тем, кто впервые скажет: «Останься. Не бойся. Я держу». И будет иметь на это право.

Потому что я помню с чего именно все началось.

Четко помню, без прикрас.

Иногда всё, что кажется важным, выветривается, как дым.

А одно короткое воспоминание — остаётся навсегда.

Как кадр, врезанный в подкорку. Как вспышка, которая, казалось бы, должна была исчезнуть, но вместо этого запустила цепочку, от которой потом никуда не деться.

Я помню её. Помню до последней мелочи.

Тот вечер. Аукцион.

Запах дорогого лака, шика, тусклый свет, тяжёлый воздух. Мужики рядом — хищники, с грязными мыслями и ещё более грязными деньгами. Все они смотрели на девушек, как на товар. Шептались, переговаривались, ставили. Кто-то даже смеялся. Я терпеть не мог эти звуки. Но всё равно был там. Сам был покупателем, хотя скажи мне такое лет пять назад, я бы рассмеялся в лицо.

Я был там. Потому что нужно было. Потому что таким, как я, иногда нужно заходить в ад, чтобы контролировать, как в нём горят другие.

И вот тогда... её вывели на сцену.

Маленькая. Хрупкая. Голая под лампами, как на сковородке под прожекторами. Глаза огромные, — не испуганные, нет, скорее, злые. Настороженные. Но что-то в них было такое… живое, что я не мог оторваться.

Она прикрывалась руками, будто это хоть что-то могло изменить.

Как будто можно спрятать достоинство, когда тебя распяли на публике. Губы дрожали. Челюсть была сжата. И в этом дрожании — всё, что во мне оставалось человеческого, всколыхнулось.

Я не мог мимо пройти. Не мог не купить. Не мог оставить её кому-то из этих шакалов.

Сначала — да, я хотел её. Как вещь. Как победу. Как желание, которое вдруг стало острым и жгучим, как необходимость. Лебедь ведь, не безызвестна.

Но потом… потом случилось то, чего я не планировал.

Она не подчинилась.

Не прогнулась. Не стала ласковой игрушкой.

Она смотрела мне в глаза — и я в них тону, чёрт бы её побрал.

С каждым её «нет», с каждым упрямым взглядом, с каждой неосторожной фразой — я начинал терять себя.

Того нового себя, холодного, жестокого, расчетливого мудачиллу.

И вспоминал старого. Того, кто ещё мог смеяться без злобы. Кто мог поверить в то, что чувства на земле этой прогнившей еще есть.

Она вломилась в мою жизнь, как ураган. Без слов. Без обещаний.

А я… я сначала хотел сломать её. Подчинить. Доказать, что я — власть.

А потом понял, что не могу.

Потому что именно она была той, кто держал меня на грани между человеком и зверем.

Именно она — причина, по которой я снова начал чувствовать.

Я вспоминаю, как её губы дрожали. И каждый раз в голове вспыхивает вопрос: от страха? Или от ненависти? Или потому, что тогда уже что-то начиналось?

Не знаю.

Но я знаю, что с той самой сцены, с того самого взгляда — она моя. Навсегда. Даже если сам того не осознал сразу.

И теперь, когда внутри нее бьется наше с ней сердце — я боюсь, что потеряю её.

Потому что кто бы мог подумать, что один сломанный взгляд может собрать из меня настоящего.

Время покажет конечно.

А пока, а пока мне просто адски страшно, как самой трусливой девчонке из всех трусливых девчонок.

Владимир

Иногда мне казалось, что я уже всё закопал.

Прошлое.

Людей.

Ошибки.

Женщин, которые остались позади — со всеми их слезами, с просьбами, с фальшивыми извинениями, с разодранной гордостью.

Но есть такие, кто не уходит.

Просто потому что я не позволил. Кто не сбежал — потому что я держу.

Я шёл по коридору. Узкому, пропахшему лавандой и чем-то сладковатым — запахами, которыми она пыталась украсить свою клетку.

Замки давно уже стояли глухо, охрана знала, что сюда нельзя.

Но мне — можно. Потому что ключи у меня. Всегда были.

Выдвинул картину, зашел в лифт. Да. Туда. Внииз.

Все знали, куда я иду. Никто не остановил. И никто не осмелился спросить. Да и некому, кроме пары охранников.

Дверь скрипнула. Она, как всегда, не заперта — заперто было всё остальное. Она не выйдет. Не может. Да и не хочет уже.

Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, в тонкой ночной рубашке, волосы растрепаны.

И глаза... те же, что когда-то пытались обмануть меня, теперь были полны страха.

Я вошёл.

Привет, Маша…

— Володь… — голос сорвался. — Что такое? Зачем ты пришел?

Я не ответил.

Просто подошёл ближе.

Сел рядом.

Я молчу. Только смотрю. Вглядываюсь в её лицо. Морщинка между бровей, чуть подрагивающий подбородок, как она держит спинку прямо, хотя трясётся вся.

Вот он я.

Вот ты.

А в груди... странное ощущение. Будто пробуждается то, о чём я успел забыть, пока носился, рвал землю за той, что зовёт себя Лебедем. Пока глотал её холод, срывался на её губах, боялся за неё, за то, что внутри неё.

А здесь... здесь всё проще. Понятнее.

Она боится. И не уходит. Потому что знает: уйти нельзя. Знает, кому принадлежит.

— Тихо, — только и говорю я, едва слышно. Не как приказ. Как констатация.

И сам чувствую, как внутри медленно, тяжело встаёт на место то, что было выбито. Я помню, кто я. Не бегущий. Не умоляющий. Не мужик, у которого отнимают решения.

Я — Владимир Лебедев.

И всё, что принадлежало мне, остаётся моим. Пока я так решаю.

Пальцы скользнули по её ноге — медленно.. Не как у любовника. Как у владельца.

Она моя, теперь точно. Да уже… после того самого аукциона, никуда не денется.

— Ты мне нужна, — произнёс я, не глядя на неё.

Тело её вздрогнуло.

Она попятилась, отодвинулась к стене, как загнанная лиса, дыша коротко, часто.

Всё в ней молило: «Не трогай».

Я улыбнулся.

Хотел бы - тронул.

Не ей меня останавливать, но издевка есть издевка. А я люблю. Отыгрываюсь на других, пока на мне отыгрывается судьба.

— Что ты боишься, милая? — я наклонился ближе. — Я ведь не сказал, зачем.

Она молчала. Глаза бегали, и я знал: вспоминает.

Всё. Как было. Как мы начали. Как закончили. Как я её прощал. Как потом не прощал.

Как мои друзья имели ее у меня на глазах и у меня внутри ничего не кольнуло.

— Ты думала, я забыл про тебя, крошка? — прошептал я. — Нет, детка. Я просто отложил.

Пальцы коснулись её лица. Она вздрогнула.

Страшно.

Еще бы.

В этой комнате пахло застоем, духотой и болью.

Но я пришёл сюда не за сексом. Наверное, не такой же я ублюдок, скорее всего…

Я знаю точно, что пришел сюда НЕ…

Не за уговорами. Не за извинениями.

Я пришёл, потому что вспомнил — иногда полезно напомнить старым долгам, что они не прощены.

А ещё потому, что она кое-что знала и умела.

И, возможно, пришло время вспомнить, зачем я её вообще оставил в живых.

— Отдохни пока, — встал, стряхнул с ладони пыль. — Скоро мы поговорим серьёзно.