— К чему? — выдохнула я, пытаясь собраться с мыслями.

— Ко мне, — он наклонился ближе, почти касаясь моего лица.

Его слова заставили меня замереть. Я знала, что он говорит правду. Что этот человек не оставит мне выбора. .

Я смотрела на него, чувствуя, как страх смешивается с бессилием.

Он. Его кровать. Наша близость. Отсутствие надежды на спасение. То, что он сделал с Машей. Это все... Что ждет меня сегодня.

Алина

Вскоре рыжий меня забрал.

Он даже не взял меня за руку. Никак.

Просто пошел, уверенный, что я последую. И я пошла. Это было страшнее, чем если бы он тащил силой.

Мы шли по коридору, и с каждым шагом я чувствовала, как страх заполняет всё внутри.

Коридор тянулся бесконечно. Свет казался тусклее, чем обычно, стены — ближе. Как будто дом сжимался вместе со мной.

Каждый мой вдох отдавался болезненным ударом в груди. Черт.

Я считала шаги. Привычка. Когда считаешь — не так страшно.

Мне хотелось сказать что-то ещё, что-то такое, что могло бы заставить Федора остановиться, помочь, сделать хоть что-то. Но слова застревали в горле.

Потому что слова здесь ничего не значат. Я это уже поняла.

Я смотрела на его спину, на прямую линию плеч, на ту самую уверенность, которая всегда была в его походке.

Он шел, как человек, который знает, что будет дальше. И это пугало.

Но сегодня в его движениях я заметила что-то другое — будто он тоже понимал, что делает не то, что должен.

Он замедлялся на поворотах. Чуть дольше держал паузу у дверей. Мелочи. Но я цеплялась за них, как за воздух.

Что-то тяжёлое давило и на него.

— Федя, — позвала его я.

Голос прозвучал глухо, будто не мой.

Он обернулся, его глаза были холодными, но в глубине я уловила проблеск жалости. Он брови так опустил, видно.

— Что?

Я сделала шаг ближе.

Еще шаг — и назад пути нет.

Была не была.

— Помоги мне, — я едва справлялась со словами.

Это было унизительно. Но выбора уже не оставалось.

Федя задержал дыхание, и я заметила, как его взгляд стал чуть мягче.

Всего на секунду. Но я ее запомнила.

Но всего на мгновение.

Он опустил глаза, словно побоялся встретиться с моими.

— Не могу, Алина.

Самое страшное — не крик. Самое страшное — вот такая тишина.

— Ну пожалуйста, — я шагнула ещё ближе. Моя рука дёрнулась сама по себе, сжала ткань его рубашки. — Я тебя умоляю!

Я ненавидела себя за это.

Он замер, глядя на мои руки, которые держали его за грудь.

Я почувствовала, как у него напряглись мышцы.

Потом тихо выдохнул, убрал мои пальцы, аккуратно, без резких движений.

— Тихо, — он сделал паузу. — Сиди. Делай, что скажут. Молчи. Молчи, Алина.

Это был не приказ. Это была просьба, замаскированная под приказ.

Слёзы начали подступать к глазам, но я прикусила губу, чтобы сдержать их.

Я не дам им этого удовольствия.

Я знала, что плакать сейчас — это значит показать слабость. Слабость, которую я не могу себе позволить. Никогда не могла и сейчас не смогу. Фуф. Остается только выдохнуть.

— Ладно, — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит.

Его взгляд остановился на мне всего на пару секунд.

Эти секунды я запомню надолго.

В этих глазах было столько эмоций, что я не могла их разобрать.

Он видел, куда меня ведет.

Он не рассказал Володе, он не сказал, что я идиотка и что меня надо запереть в подвале еще темнее, чем есть, за такие мысли.

И за это я была ему благодарна.

У него сердце доброе, хоть и вид грозный. Вижу.

Он отвернулся и двинулся дальше.

Мы подошли к комнате, и Федя безразлично распахнул дверь.

Конец коридора. Конец просьб.

Внутри сидела Олеся.

Блондинка выпрямила спину и вытянула голые ноги, поправила лямки красных трусов.

Ей действительно было все равно.

Посмотрела на меня, потом на Федю.

Боже, ей совершенно все равно, смотрит ли на нее кто-то голую или нет. Хотя, Алина, ты что забыла, где ты?

— Подготовьте её, как Владимир Константинович любит, — произнёс он чётко, не глядя в мою сторону.

Как вещь. Как заказ.

Олеся молча кивнула.

Её взгляд был пустым, словно она всё это делала на автомате, словно такие приказы были для неё обыденностью.

Потому что так и было.

А так и есть.

Я почувствовала, как ноги стали ватными.

Тело сдавалось быстрее, чем разум.

Как будто я снова упала в ту яму, из которой никогда не выберусь.

Или я в ней всегда была.

Или я уже давно в ней. Да еще и в капкан угораздило попасть.

Федя остановился на мгновение, его взгляд снова скользнул по мне.

Последний.

На этот раз он был почти виноватым. Почти.

Но я не увидела в нём ни решимости, ни желания помочь.

Он сделал свой выбор.

Он отвернулся и вышел, оставив меня одну с Олесей.

Дверь за ним захлопнулась мягко, но этот звук будто отрезал меня от мира. Ну все, трахаться ты будешь с этим жестоким зверем, как первый и последений раз. Готовься ножки раздвинуть, Лебедь.

Олеся посмотрела на меня, будто пыталась понять, что у меня на уме.

Ничего. Пустота.

Страх, олеся, страх и ужас кромешный.

— Давай, — наконец произнесла она. — Чем раньше начнём, тем лучше.

Как будто это поход к врачу.

Я не могла сдвинуться с места. Прилипла к полу.

Тело не слушалось.

В голове крутились только слова Феди. «Молчи. Делай, что скажут».

Я запомню это.

Он просто решил не вмешиваться. Решил, что это не его дело.

А иногда не вмешиваться — тоже выбор.

А его дело. Не помогать тоже дело не лучшее.

Олеся громко вздохнула, видимо, поняв, что я не собираюсь двигаться. Она подошла ближе.

— Это проще, чем кажется. Просто доверься.

Ложь. Самая наглая.

Доверься? Я? Им? Да они с удовольствием раздавят меня, как муравья, если только я сделаю не то, что нужно.

Но я выживу.

Но я кивнула. Просто потому, что не видела другого выхода.

Собираемся на свидание с судьбой. Пора.

Алина

Олеся смотрела на меня пристально, словно ожидала, что я вот-вот начну двигаться, но моё тело будто окаменело.

Мышцы свело так, что даже пальцы не слушались. Я чувствовала их вес, собственное тело казалось чужим, слишком тяжелым, неповоротливым.

Слова Феди, сказанные секунды назад, звучали в голове эхом.

Они били по вискам, повторялись снова и снова, как приказ, который невозможно отменить.

«Молчи. Делай, что скажут».

Я с трудом вдохнула, ощущая, как паника поднимается изнутри.

Грудь сдавило, дыхание сбивалось, и я считала секунды, чтобы не сорваться окончательно.

Казалось, что я нахожусь в ловушке, из которой никогда не выбраться.

Стены будто подступали ближе, пространство давило, и я остро чувствовала себя загнанной.

Но где-то в глубине души теплилась мысль, словно крошечный огонёк: рыжий.

Я уцепилась за это имя, как за якорь, потому что больше держаться было не за что.

Он ведь не такой, правда? Я пыталась ухватиться за эту мысль, как утопающий за спасательный круг.

Мне нужно было во что-то верить, иначе я просто развалюсь на части.

Федор всегда держался в стороне. Он никогда не был груб с девушками.

Я прокручивала в голове его жесты, интонации, редкие взгляды — искала подтверждение своей надежде.

Я ни разу не видела каким-то возбужденным или осуждающим. Он не смотрел на нас с вожделением, как другие, те, дружки Володи. И не вызывал того животного ужаса, что пробуждали Владимир или братец его. Может он правда адекват и поможет мне?

Эта мысль была слабой, но она не давала мне окончательно провалиться в отчаяние.

Да, он был холодным, резким, но в этом было что-то другое. Что-то, что давало мне слабую надежду.