Это не слабость. Это перегруз.

Если я беременна, что будет дальше? Что я скажу ребёнку, когда он спросит про отца? А если Владимир найдёт меня? Что он сделает? Заберёт ребёнка? Попытается вернуть меня? Или просто исчезнет из моей жизни?

Сценарии сменяли друг друга слишком быстро.

Мысли ураган, а я стояла, уставившись на тест, как будто он мог заговорить и рассказать, что мне делать. Да уж, бумажка, давай, пусть все это просто будет сном.

Сон не наступал.

Снова резкая тошнота подкатила к горлу, но я лишь глубже вдохнула. Алина, держись.

Я умела держаться.

Время вышло. Я медленно подошла и взяла тест в руки.

Ладонь вспотела, пластик скользнул.

Сердце колотилось так сильно, что я даже испугалась, что упаду в обморок.

Контроль ускользал.

И вот, я смотрю на результат.

Две полоски. Две яркие, чёткие полоски.

Без вариантов.

Боже мой. Ребенок внутри меня.

Это знание ударило сразу и в голову, и в тело.

Я встала как вкопанная, к полу приклеилась, всё ещё держа тест в руке, прижав его к груди.

Я ощущала собственный пульс в висках.

В горле застрял крик — то ли от страха, то ли от счастья, а, может, и от того и от другого одновременно.

Эмоции наложились, как слои.

Я беременна. Его ребёнок.

Он уже во мне и живет, растет, а я даже о нем не знала. Сколько уже недель? Двенадцать? Почему у меня не было характерных признаков? Или, может, я их просто не замечала за своей паранойей? Скорее всего.

Я привыкла игнорировать тело.

Все мысли были только о Лебедеве, а сейчас я смотрю на свое отражение в старом мутном зеркале и поворачиваюсь боком.

Живот выглядел иначе. И это было не иллюзией.

Провожу ладонью по животу. Вижу, что он слегка вздулся.

Кожа под пальцами отозвалась теплом.

Я ведь уже поправилась, на пару килограмм, но в щеках уже слегка налилось.

Признаки были. Я просто не хотела их видеть.

Слёзы покатились по щекам.

Я не вытирала их.

Я плакала и смеялась, не зная, что чувствовать. Теперь всё стало сложнее. Теперь я не одна.

Ответственность пришла вместе с осознанием.

— Малыш,— я обхватила живот теперь двумя руками,— мама с тобой, она теперь о тебе знает.

И это была правда.

Только вот мысли и слезы прервал резкий звук сообщения.

Тело отреагировало мгновенно — спина выпрямилась, дыхание сбилось.

Как гром среди ясного неба.

Слишком резкий контраст.

Я выдохнула и пошла в сторону телефона, который стоял на зарядке после мороза.

Каждый шаг отдавался напряжением.

Вдруг это Вероника? Моя единственная подруга... Уже теперь единственная. Надо сказать ей, надо как можно скорее сообщить, чтобы она помогла мне что-то придумать, куда-то еще уехать и рассказала об обстановке в их дома. Да, она тоже из них...

Вероника — мой последний якорь.

Лебедева Вероника – моя спасительница и почти единственный родной человек, жена брата Владимира.

Без нее я бы не выжила.

Если бы не эта девушка, вся моя жизнь сложилась бы по-другому.

Я это знала точно.

Но это не она.

Неизвестный номер и сообщение:

— Обернись.

Я оборачиваюсь и сердце как бешеное бьется.

Все внутри рухнуло одновременно.

Нет. Нет. нет.

Тело узнало опасность раньше мыслей.

А дальше приходит:

— Ахаха, птичка моя

— Ты бы хоть одевалась теплее, малышка.

Он меня нашел.

Алина

Я стояла посреди комнаты, чувствуя, как холодный пот пробегает по спине.

Кожа на лопатках стянулась, словно меня резко обдало водой. Футболка липла к телу, и это ощущение бесило почти так же сильно, как собственная беспомощность.

Сердце грохотало так громко, что я боялась, будто его могут услышать через стены.

Этот ритм был неровным, сбивчивым, будто организм сам не понимал, бежать или замирать. В ушах звенело, пальцы немели, и я несколько раз сжала ладони в кулаки, проверяя — слушаются ли они вообще.

Сообщение на экране телефона светилось ярче, чем хотелось бы. "Ты бы хоть одевалась теплее, малышка."

Экран резал глаза. Я машинально убавила яркость, хотя понимала — дело не в свете.

Язвительная натура. Как всегда, никаких прямых угроз, но я понимаю, что стоит за этими словами.

Он никогда не писал напрямую. Это не его стиль. Он давил иначе — намеками, полушутками, фразами, которые оставляют пространство для фантазии. А фантазия у меня работала слишком хорошо.

Они врезались в сознание, и мир вокруг словно сжался до размеров этого маленького экрана.

Комната перестала быть убежищем. Она превратилась в коробку, где каждый угол мог стать ловушкой.

Я быстро обернулась, оглядывая комнату. Убедилась, что дверь заперта, хотя знала — это бесполезно.

Рука задержалась на ручке чуть дольше, чем нужно. Холод металла вернул меня в тело, заставил сосредоточиться.

Если он нашёл меня, никакие замки не помогут.

Я слишком хорошо знала, как легко обходятся любые преграды, если есть ресурсы и терпение.

Руки дрожали, когда я снова проверяла замки на окнах, ставни, всё, что могла.

Движения были резкими, дергаными. Я цеплялась за действия, потому что мыслить становилось тяжело.

Глупо, конечно.

Но глупость сейчас казалась меньшим злом, чем бездействие.

Это не остановит Лебедева, если он решит войти. Но я не могла иначе.

Контроль мелочей… единственное, что у меня оставалось.

И я не знаю, с чего я решила, что он мне опасен, что он будет делать что-то плохое. Я просто знаю как жесток этот мир и что за такие вещи следует наказание. Я унесла с собой его страшные тайны, которые он мне доверил.

Именно это пугало сильнее всего. Не он сам — последствия.

Вернувшись в ванную, я взяла тест, тот самый, который только что перевернул всю мою жизнь.

Пластик был легким, почти невесомым, но в руке ощущался тяжелее любого оружия.

Его яркие полоски будто насмехались надо мной.

Как приговор, вынесенный без суда.

Моя рука дрожала, когда я опустила его в унитаз. Одно нажатие кнопки, и вода унесла его прочь.

Я смотрела, как он исчезает, и понимала — избавиться от факта невозможно. Можно смыть предмет, но не реальность.

Но ощущение внутри не уходило. "Это не изменит реальность, Алина. Ты беременна. Его ребёнок."

Тело уже перестроилось. Оно знало раньше меня.

Понимаю. Понимаю. Все понимаю.

Разум догнал чуть позже.

Я быстро вернулась в комнату, взяла телефон и нашла номер Вероники.

Пальцы двигались на автомате, будто сами знали, кого набирать.

Моя единственная надежда.

Единственный человек, который мог говорить с ним на равных.

Она могла мне помочь, она должна помочь.

Я цеплялась за это «должна», как за спасательный трос.

Как же я в это верю-то...

Я нажала на вызов, поднося телефон к уху.

Плечи были подняты, шея напряжена, дыхание поверхностное.

Гудки тянулись бесконечно. Один за другим. Каждый сигнал бил по нервам.

Секунды растягивались, будто издеваясь.

— Вероника, пожалуйста… возьми трубку… — шептала я, надеясь, что она услышит, даже если не сможет ответить.

Я сама не узнала свой голос. Слишком тонкий. Слишком надломленный.

Гудки оборвались. Она не ответила. Может он и ей устроил за помощь мне?

Внутри что-то оборвалось. Холодно и пусто.

Я закрыла глаза, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Чёрт.

Рёбра будто стянули обручем.

Что теперь?

Варианты мелькали и тут же отбрасывались — ни один не был безопасным.

Что мне делать?

Вопрос повис в пустоте.

Под какую землю провалилась смелая Алина?

Та, что всегда знала, куда идти и что делать.

Я опустилась на кровать, старую, с пружинами, которые издавали жалобный скрип.

Звук резанул слух, слишком громкий в этой тишине.