Мне было десять, когда он сказал это впервые. Дед. Старый, злой, всегда пахнущий маслом и железом.

Бывший инструктор. После травмы соскочил с военной службы, но меня учил как себя.

Другие девочки в моём возрасте играли в дочки-матери. Я — разбирала и собирала автомат.

Пять выстрелов — пять попаданий.

Потом бег с препятствиями, потом чтение карт, потом: «Представь, что ты одна. Только ты и цель».

Я тогда не понимала. Зачем. Зачем мне всё это, если я просто обычная девочка? Он только смотрел на меня, сжимал губы в тонкую линию и говорил:

— Ты не знаешь, что будет завтра. А я знаю. И я тебя готовлю.

Сейчас я понимаю.

И я вижу: он был прав.

Встаю. Возвращаюсь на кухню. Запоминаю, где лежит нож — тот, что потоньше, полегче, и рукоять не скользит. Поворачиваю запястье — движение до автоматизма. Даже через годы оно в теле. В памяти мышц. Дед говорил — «Рука должна знать».

Знает.

Я стрелок.

Я мать.

Я должна видеть всё первой.

И действовать раньше, чем станет поздно.

Хожу по квартире как тигрица в клетке.

Ковёр под ногами мягкий, дорогой, даже слишком. А у меня в голове гул, как в подвале. Слишком тихо. Слишком пусто.

Пусть Лучше бы был тут лебедев со своей ухмылкой противной… я ведь даже скучаю…

Что он там делает? Где ты, чёрт тебя возьми? Всё время думаю — сидит с ней, с этой… Моей подругой…

Или совещается по делу. Или просто от меня отдыхает.

Ему же проще, когда я вне поля зрения. Знаю.

Чувствую каждой клеткой, когда он отдаляется.

И сейчас он далеко.

Не телом — разумом.

В своих схемах, в своих тенях.

И я в них — просто шум. Белый.

Подхожу к окну, отхожу, кружу по квартире.

Надо бы лечь, отдохнуть. Но не могу. Федя… Надеюсь, он что-то сказал Веронике.

Она — та ещё пройдоха, но свои она не сдаёт.

Рыжий не скажет, а с Ники и слово можно вытянуть, и сплетню аккуратно подцепить.

Володя что-то задумал. Слишком много молчания.

Слишком всё выверено. Я его знаю.

Он, когда молчит — не потому что успокоился, а потому что собирается стрелять.

Но теперь не моими руками.

А я? Я должна думать о себе. О себе и ребенке.

Останавливаюсь в коридоре, спиной к зеркалу. Выгляжу бледно.

Но глаза горят.

Это хорошо.

Пока горят — жива.

И тут — стук.Стук.

Я поднимаю взгляд на дверь. Замираю.

Наверное, приехала. Вероника.

А может, и нет.

Но я иду открывать.

Потому что стучали дважды.

Алина

Стук в дверь прозвучал так, будто внутри меня что-то провалилось. Сердце сжалось, ладони вспотели.

Я медленно подошла к дверному глазку и, увидев его, сначала не поверила. Лебедев.

Один.

Он стоял спокойно, не барабанил кулаками, не ломал замки — просто ждал.

Мда, как все-таки на него не позоже.

В кожаной куртке, с пакетом в руке, с тем самым взглядом, от которого во мне борются страх и что-то… другое. Я открыла дверь.

Молча.

— Привет, — произнес он, как будто это обыденное утро. Как будто между нами не было ни боли, ни угроз, ни слёз, ни бегства. — Ты? — выдохнула я.

Облегчение это или разочарование - сложно сказать. Может быть, мне было проще увидеть здесь мужика с топором, чем этого… мужчину, который без ножа режет мое сердце.

Он кивнул и протянул мне коробку. — Продукты. Я подумал, ты голодная.

Голодная? Я?

Нет, я была голодна по спокойствию, по стабильности, по хоть какой-то определенности.

Но коробку взяла. Еда есть еда.

— Можно войти?

Он еще и спрашивает. Какая муха его укусила? Я молча развернулась и пошла вглубь квартиры.

Володя вошёл, закрыл дверь, поставил пакеты на кухню и начал выгружать продукты. Я смотрела на него как на странного зверя, вернувшегося в лес после зоопарка.

Он всё тот же.

И в тоже время совершенно другой.

— А что ты тут… — начала я, но он перебил: — Просто хотел увидеть, как ты.

Я прищурилась. — Просто? Просто захотел? — Да, — произнес он, разливая по чашкам чай, — Ты в безопасности, но одна. Это тяжело.

— Да ты прям святой, — я не сдержалась от иронии, — Устраиваешь охрану, изоляцию, решаешь, где мне жить, а теперь… чай? Он вздохнул и подошёл ко мне ближе. — Я не умею быть мягким, Алина. Но я стараюсь.

Я села на диван, он рядом. Смотрел, не мигая. — Скажи, — выдохнула я, — что тебя привело ко всему этому? Почему ты… такой? Сухарь, черт тебя дери, Лебедев.

Он замолчал.

Долго.

Потом усмехнулся. — Не время. — А когда? Когда будет уже поздно?

Он откинулся на спинку, глядя в потолок. — Ты правда хочешь знать? Я кивнула.

Еще минута тишины. Вторая. Третья.

А я все еще разгадываю его как ребус. Даже спустя месяца.

— Потому что меня никто никогда не выбирал. Потому что я всегда был нужен ради выгоды. Потому что в детстве меня толкали по семьям, как мешок. И когда я вырос — я стал тем, кого боятся. И только тогда меня стали слушать. Он повернул голову ко мне. — А потом ты появилась. Та, кого я должен был просто купить.

Я молчала.

Моя раненая подстреленная птичка.

— И теперь я сижу тут, — продолжил он, — и не знаю, как это всё исправить. Я потянулась за чашкой. — Ты не можешь всё исправить, Володь. Но хотя бы не ври. Себе не ври, я то просто игрушка.

Он посмотрел в глаза. — Хорошо. Я был рядом, потому что скучал. Я приехал — потому что боялся, что ты уйдёшь навсегда. И не говори… так. Я опустила взгляд. — Поздно. Я уже ушла, Володь. Внутри себя, ты разве не видишь? Даже хуже чем в первые дни. Я стала другой. Я теперь не просто девочка с аукциона.

— Я знаю.

Я не заметила, как спустя время оказалась ближе.

В комнате горел только торшер — мягкий свет делал всё каким-то нереальным.

Он сидел рядом.

Его рука — тяжелая— легла мне на лодыжку.

Я вздрогнула.

Не от страха — от воспоминаний.

Оттого, сколько всего случилось между этим прикосновением и тем первым взглядом на сцене.

— Ты знаешь, — начала я, обхватив руками колени, — мне тогда было… очень страшно. — Тогда? — голос у него стал тише. Я кивнула. — Когда я поняла, что должна к тебе пойти. Не на задание. Не на допрос. А просто... подойти. Заговорить.

Я усмехнулась, криво, чуть горько. — Я ведь такая трусиха, Володь. Всегда была. Мне даже в детстве страшно было среди своих.

Я посмотрела на него сбоку, а он не перебивал. Только ладонь чуть крепче сжала мою ногу.

— И знаешь, когда ты меня назвал Лебедем, впервые, я подумала, что у тебя чувство юмора такое. А потом... стало казаться, что ты правда меня видишь. Не просто девушку из списка. Не просто снайпера. Не просто тело. А меня.

Он смотрел молча.

Глаза — такие глубокие, как омут.

Я сглотнула.

— И всё равно было страшно. Когда ты подходил. Когда ты просто был рядом. Не потому что ты монстр. А потому что... ты был единственным, перед кем я не могла спрятаться.

Я выдохнула.

Слишком много слов.

Но они шли.

— Ты думаешь, я сильная, да? Но тогда, в ту первую ночь, когда ты просто лег рядом, мне казалось, что я сейчас развалюсь на части. Я чувствовала, как сердце лупит, будто у меня внутри птица бьётся. И я всё ждала, что ты скажешь что-то резкое, грубое. А ты молчал. И просто был. И это, почему-то, пугало сильнее, чем когда у меня в руках винтовка.

Я замолчала. И тишина снова легла между нами.

Странное признание от девушки, которой чуть больше 20…

Лебедев наклонился чуть ближе.

— А я всё думал тогда, что ты сейчас встанешь и сбежишь. Что всё это — ошибка. Что ты уйдёшь, и мне останется только злость.

— Я тоже так думала, — выдохнула я.

Он чуть склонил голову.

— Но ты осталась. Я не про факт побега, он был, я про внутреннее. Ты меня не ненавидишь.

Я посмотрела на него.