Я встала, прошла на середину, где меня освещали софиты.

Свет ударил в глаза, вырывая из полумрака. Я не опускаю голову. Пусть смотрят. Им нужна сломанная. Ее не будет.

Ну все, снимаем сериал. «Плохой босс и отпуск в борделе.» Вместо премии — пуля в лоб. Хит-хитов. Взорвал бы весь интернет, честное слово.

Сарказм помогает удержаться на поверхности. Пока.

Я осматривала зал, но было плохо видно. Лишь прикрывалась руками.

Я искала лица, силуэты, движения. Потенциальные угрозы. Выходы.

Рядом был какой-то мужик ряженый, в смокинге и сверкающих туфлях. Ну просто золото, а не ведущий.

Я смотрела на него и думала, сколько ударов ему потребуется, чтобы перестать улыбаться.

— Пятнадцать тысяч,— озвучил мужик с завернутыми усиками и поправил свою бабочку.

Голос режет слух. Я сжимаю зубы.

Всего?

Голос противный, словно кому-то хвост прищемили.

В зале поднялась рука с номером два.

Я ловлю движение краем глаза.

Интересно. Это число в лото значит «Лебедь».

Судьба сама посылает мне знаки.

Я не верю в знаки. Но совпадения запоминаю.

После - цифра четырнадцать.

— Двадцать тысяч,— повысил меня усатый-полосатый.

Деньги. Только деньги. Никаких лиц.

Да уж. Вот она цена жизни человеческой. Хотя, мне ли об этом вообще говорить. Заткнулась бы ты, Алина, даже в мыслях. Замолчи.

Я обрываю поток мыслей. Мне нужна ясность.

Снова двойка.

Одна двойка.

Меньше интереса — больше времени.

Дамочка губастая была права. На меня и правда спрос маленький. Это к лучшему. Или нет...

Я не хочу быть дорогой.

Возможно, тот, кто платит много, особо жесток, так как зажрался уже. Но раз ставка начинается с пятнадцать штук, считаю, что все они зажрались. Психопаты больные.

— Господин Лебедев, вам было мало одной? Да вы жадный, жадный,— усмехнулся мужчина, который держал в руке деревянный молоток.

Имя режет изнутри.

Мужчина, видимо, решил разориться. Но зачем ему две? Гарем? Не хочу в гарем. Сбегу.

Главное — выйти отсюда. А там придумаю. Разберусь, изучу, не найдут меня.

— Двадцать пять тысяч, и я пожалуй, отправлюсь развлекаться, если вы не против,— Этот мужчина в тени все больше меня пугал.

Пугает не он. Пугает, что я знаю эту фамилию. Я понимаю это только сейчас.

Лебедев?

ЛЕБЕДЕВ?

Да.

Да.

Нет…

Страшно мне. Но на эмоции я скупая. Крайне. Если эмоции тоже покупают на аукционе, я, видимо, его проспала.

Я держусь. Я не отдам им ничего лишнего.

Но сейчас я четко осознаю, прикрываясь руками, что уже слышала его фамилию.

Это он. Это он…

Нет. Нет. Нет. Нет.

Внутри что-то обрывается и тут же собирается обратно, в жесткий узел.

Только не ему, только не ему! Пусть волосатому, но только не Лебедеву.

Я не дам ему меня сломать.

Я хотела закричать, но что это даст? Меня накачают сейчас транквилизатором и бросят к нему в машину?

Я проглатываю крик. Он мне еще пригодится.

Черт. Только не он.

Что мне сделать, чтобы кто-то дал больше? Руки от груди убрать? Не поможет уже.

Только не он.

— Продано!

Звон молотка по столу звучал равносильно смертному приговоров.

Не приговор. Отсрочка.

Дрожь окутала всю. Я хотела уже потерять сознание, да только меня повели «за кулисы». После накинули на меня халат. Синий- банный. И вывели на улицу.

Я ненавижу их за эту показную заботу.

Все бы ничего, и я уже мысленно прислуживаю мужчине, из-за которого косвенно сюда пропала. Но вот я вижу свою подругу.

Грудь сжимает резко.

Брюнетка с карими глазами, каре и разбитой губой.

Она стоит в черном пальто и смотрит на меня так же удивленно, как я на нее.

Мы узнали друг друга сразу.

Я кивнула ей, показывая мол « ты что тоже тут? Что ты здесь делаешь?»

Слова не нужны.

Но нам заклеили рты скотчем и принялись связывать руки впереди себя.

Я сразу смотрю на узел.

Какого она здесь? Я думала, она успела сбежать. Это же Зяблик. Она все может, особенно, что касается побегов. Нет...

Он забрал нас обоих? Или разные? Только не он.

Ненависть становится почти физической.

Я не могла на нее смотреть. Жутко мне стало. Именно сейчас.

Но заставила себя.

Присмотрелась.

Узел на руках обычный. Я развяжу его быстро, секунд на тридцать — сорок, если не будет сильно туго.

Это мой шанс.

В машине смогу справиться.

Ну или в багажнике, где там нас будут вести?

Другое только больше повергает в шок. Пытаюсь отвлечься, но не отпускает.

Почему мы идем вместе? Этот Лебедев уже знает о нас? Если да. Мы же... Мы трупы.

Эта машина станет нашим катафалком… если он уже понял, что мы встречались раньше, то мне каюк.

Когда я подняла голову на нее, она сама уже дала намек. Закатила глаза, возле которых уже посыпалась тушь.

Она тоже все поняла.

Когда тот ушлепок сказал, что Лебедев жадный, он уже купил одну девушку, я никак не могла не могла подумать, что это моя подруга с самого детства - Маша.

Моя напарница, коллега и самый важный человек в моей жизни с шести лет.

Судьба-злодейка.

Ее цвет черный.

Она всегда воздает по заслугам. И вот наша с Машкой плата. За наши... Достижения.

Как и предполагалось, наши переглядки не остались незамеченными.

— Шевелитесь уже,— тот самый блондин подпер мне в спину девятимиллимитровый CZ 75.

Холод металла я чувствую даже через ткань.

Откуда я знаю, что это? Профессия обязывает.

В машину нас повели именно так. Как идиоток, которые попались, не думая, что нас накажут так жестоко.

Я не идиотка. И это еще сыграет роль.

Я осмотрела Машу с ног до головы. Красивая.

Даже с побитым лицом.

Она на моем фоне точно стоит больших денег.

Только какая разница, сколько мы стоим, когда нам самим скоро заплатят. По полной.

— Залазь,— толкнул меня в спину блондин,— и ты, активнее.

Мы плюхнулись чуть ли не с грохотом на заднее сиденье минивэна, ожидая мужчину, который уже идет в нашу сторону.

Алина

Лебедев сел напротив нас. Резко. Громко, развалился на два кресла.

Пружины под ним жалобно хрустнули, и я поймала себя на том, что слушаю даже это. Любой звук маркер. Любая мелочь зацепка. Я заставляю себя запоминать: как он садится, как распределяет вес, как дышит, как двигает плечами. У самоуверенных всегда есть привычки. Привычки ломаются.

Лебедев жадно пожирал взглядами, сначала ее, потом меня.

Я ощущаю этот взгляд кожей, как грязные пальцы. Ненависть поднимается ровным тяжелым пластом, без вспышки, без крика. Она не мешает думать. Она помогает держаться.

Я отмечаю, что задержка на Маше длиннее. На мне только оценочная, изучающая. Он ищет слабое место. Не найдет.

Ухмылка на лице и стук колес, снова и снова в такт моему сердцу.

Стук колес собирается в монотонный ритм, и мне приходится усилием выравнивать дыхание, чтобы сердце не рвалось вперед, не выдавало меня. В висках пульсирует. В ладонях зудит кровь под скотчем и веревками.

Мне казалось, у меня этот гул мотора отдает в печень или в селезенку. Куда угодно, только точно знаю, что внутрь меня.

От вибрации немеют бедра, внизу живота тянет неприятно, будто тело понимает, куда его везут, быстрее головы. Я не даю этому превратиться в панику.

Паника — роскошь. Мне нужен расчет.

Я сидела, смотрела на него в упор, не выказывая никакого страха.

Это игра на выдержку. Я показываю ему пустую поверхность. Пусть об нее бьется.

А я боюсь.

Поверьте мне.

Мне страшно.

Страх сидит плотным комком под ребрами, но наружу не выходит. Я держу лицо, держу спину, держу взгляд. Внутри можно дрожать сколько угодно, если голова остается рабочей.

Внутри. Внешне точно нет.

Я приучена быть солдатом. Я солдатом и умру.