Мысли мечутся, но ни одна не дает выхода.

А когда слышу громкий шлепок ладони мужика, прошедший по лицу подруги, сжимаю руки в кулаки.

Ногти впиваются в кожу, оставляя полумесяцы.

— Я не хочу смотреть,— горячая слеза покатилась по щеке, и она получает еще один удар.

— Володь, Володя, прости меня,— шепчет подруга, но темноволосый качок стягивает с нее трусы.

Я оборачиваюсь на хозяина и вижу в его глазах только тот самый характерный блеск.

Больной блеск. Как у психопата.

— Месть, дело святое, Маша, у нее цвет красный. Как и у крови на твоём лице,— он цедит, спокойно, но в то же время почти рычит.

Откуда он знает наши определения? Что ему еще известно?

Володя? Они знакомы?

Ужас.

Я закрываюсь подушкой, но он хватает меня за руку.

Его пальцы сильные, цепкие, как тиски.

Кладет ее себе на живот.

Горячий и твердый.

А я вот. Холодная.

Тело будто не мое. Чужое.

Куда себя деть, как нас спасти то? У мужчины в, который расстегивает ремень, напротив Машки, есть оружие. Оно висит сзади, и мне не успеть ничего сделать, чтобы нас вытащить отсюда.

Я считаю секунды и понимаю, что их нет.

Боже... Почему я сейчас такая беспомощная? Где моя смелость? Где? Я трусиха...

Мысль бьет больнее, чем удар.

— Соси, Маша, да заглатывай. Хочу, чтобы ты давилась,— снова этот голос.

Грубый и уже мне ненавистный. Как он может? Что он делает? За что? За покушение? Так это не нас надо наказывать, а тех, кто его заказал. Нашего босса, который передал его личное дело, в котором почти ничего нет. Впервые такое видела. Нет просто о человеке ничего. Ничего вообще....

Пустота в деле. Пустота в нем. И вот итог.

Я дрожу, а он берет меня за руку и опускает вниз по его брюкам. Туда, где я чувствую, как стоит его член.

Отвращение накрывает волной.

Его возбуждает такое? Такое? Насилие?

Я отворачиваюсь, но он поднимается и хватает меня грубыми большими руками, направляет мою голову в сторону подруги.

— Володь, я не хотела, я не виновата, пожалуйста, прости меня, Володь. Я тебя умоляю… Вов…

Она не успевает договорить. Новый удар.

Звук глухой, тяжелый.

А дальше она почти теряет сознание. Ее телом поднимают и переставляют ее на диван. Животом прямо на подлокотник.

Мужик, тот качок, который ее бил, встает сзади, раздвигает ее ноги и надавливает на ее поясницу. Рычит, опускает брюки и входит в нее. Второй же завязывает в жгут ее волосы и насильно разжимает ее рот пальцами. Дико, резко, без всяких прелюдий.

Я чувствую, как внутри что-то ломается окончательно.

Она мычит и сопротивляться. Только их мало это волнует. Они надавливают на нее, сжимают ее кожу так, что останутся синяки.

Я смотрю на это, а перед глазами совершенно другое. Я мысленно пытаюсь внестись в детство. Просто спастись, чтобы такое не наблюдать. Как мерзко, мамочки. Как же противно... За что?

Вспышки памяти рвутся сами собой.

Ой.... Я дышать не могу. Я не могу. Я не могу. Не могу.

Грудь сжимает, как обручем.

А руки хозяина все еще держат мой подбородок.

— Я поняла, я буду смотреть,— еле слышно шепчу я, и он возвращается в исходное положение.

Я стискиваю зубы и слушаю ее крики. Душещипательные. Разрывающие напрочь мое сердце в самые мелкие клочки. Она вопит извивается. Пытается бить их ногами и трясти руками, но в ответ на сопротивление получает только одно — боль.

Каждый звук врезается под кожу.

Мне страшно так, что я бы предпочла и правда оказаться в каком-нибудь другом месте. Только не тут.

Тот аукцион не был адом.

Это ад. Самый настоящий. И красный свет, крики и кровь на белом ковре, тому подтверждение.

Я запоминаю все. Лица. Голоса. Движения. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы сломаться прямо сейчас.

Не знаю, сколько это длилось, но ее голос с каждой минутой становился все тише и тише, а мой страх все больше.

Время распалось.

Все превратилось в один момент. Когда ОН...

Он сказал:

— Хватит.

Алина

Нас буквально запихали на минус первый этаж.

Я успела заметить, как лифт дернулся, будто тоже не хотел ехать вниз. Внутри что-то оборвалось, и в груди образовалась пустота, звенящая. Я считала вдохи, машинально, по привычке, как на стрельбище: раз — два — три. Не помогает.

У меня не шли ноги, но меня этот рыжий пихал в спину рукой.

Каждое его касание отзывалось в позвоночнике холодным током. Я сжала зубы, чтобы не заорать, и упрямо переставляла ноги, будто они не мои.

— Иди давай. Иди, Алина, вперед шагай.

А когда двери лифта открылись, я почувствовала, как колени ударяются об пол и что-то хрустит в спине.

Боль вспыхнула и тут же ушла в фон, уступив место адреналину. Я зафиксировала ощущение и отложила его… потом.

Маша падает рядом и взвизгивает от боли.

Я дернулась к ней, но руки не слушались, пальцы дрожали.

Несколько секунд осознания переход в понимание, насколько и куда мы попали.

Я смотрю на подругу. На ее истерзанный вид, налипшие волосы на лицо. Черт.

В голове щелкнуло: минус первый — значит, ниже еще есть. Значит, дна они не показывают сразу.

Трясло всю. И меня. И ее. Дрожь до кончиков пальцев, как новый разряд молнии. Бьет и бьет. Бьет и бьет. А я прикасаюсь к прохладному полу и смотрю на то, как она облизывает губы в крови.

Я запоминала каждую деталь, будто делала снимок: цвет пола, звук, расстояние до стены. Привычка гребаная тупая… собирать данные, даже когда страшно.

Страх и только страх. Он накрывал с новой волной снова и снова.

Но к нам подбежали. Олеся тут же помогла Маше встать, я же от нее отмахнулась. Сама.

Я знала: если сейчас приму помощь, развалюсь окончательно.

Подруге помощь нужнее.

Вот, через минуты мы уже сидим в комнате и я забираю из рук пышногрудой блондинки аптечку.

В комнате было тесно и низко, воздух давил. Я искала глазами углы, выходы, все, что можно использовать.

— Спасибо, я сама.

— Хорошо,— она поджимает губы и виновато смотрит, словно это она сама сделала с нами.

Я закрыла дверь и обернулась к лежащей пластом Машке.

Щелчок замка прозвучал громче, чем должен был.

Она приклеилась к кровати и смотрит в потолок.

Я медленно подошла.

Каждый шаг отдавался внутри тяжестью, будто я шла по вязкому песку.

Достала перекись, вылила жидкость на бинт, принялась обрабатывать ее раны.

Запах лекарства возвращал контроль, реальность становилась четче.

Она шипела и кряхтела.

Вся краснела и почти визжала в некоторых моментах.

— Маш, тише, тише,— я пыталась ее успокоить. Искренне сердце сжималось только от одного взгляда на нее.

Я говорила ровно, почти командно, как нас учили.

Она смотрела в потолок и словно боялась посмотреть мне в глаза. А я смахивала горячие слезы с ее холодной щеки.

— Девочка моя, Зяблик несломимый, нас готовили к таким ситуациям, когда кажется, что выхода нет, ты должна верить, ты солдат.

Я повторяла это больше для себя, чем для нее.

Минута тишины. Она переводит глаза на меня. Закрывает глаза, ресницы слипаются, дыхание тяжелое.

—Я не солдат,— прохрипела она тонким голосом.

Эти слова ударили неожиданно.

— Чего?— я мгновенно подхватила,— ты что такое говоришь? Маша, очнись. Ты справишься.

— Он меня убьет рано или поздно.

И тут мне стало совсем не по себе.

Внутри что-то холодно сжалось.

Чего?

Я поняла, что совершенно ничего не знаю. Ни о ней, ни о том, кто они друг другу.

— Вы знакомы? Почему ты говорила ему Володь не надо?— я выпрямила спину и села на край кровати.

Собралась. Включилась.

А она мотала головой, не желая говорить.

— Маша, я хочу знать правду.

Я чувствовала, как терпение истончается, превращаясь в злость.