Он теперь знает.

И что будет дальше?

Будет молчать? Будет мстить? Будет делать вид, что ничего не произошло? Или... примет это, как принимает всё — спокойно, как факт, который надо решить?

Я прижала ладонь к животу. Всё внутри сжалось.

Я не чувствовала ребенка, конечно, но в этот момент мне показалось, что я держу в руках что-то хрупкое, невидимое, и если отпущу… оно разобьется.

Я вздрогнула от собственной мысли.

Придется защищать себя. И его. Маленького. Беспомощного.

И я вдруг ясно поняла: мне придется быть жестче, чем я когда-либо была. Не ради выживания. Ради жизни.

Такого, о котором никто ещё не знает — кроме меня.

Кроме нас.

Я закрыла глаза, прислонилась лбом к холодной стене и выдохнула.

Выдох вышел дрожащим, как будто из меня вытянули все силы, оставив только нерв.

Живот болезненно затянуло от нервов, голова закружилась, до сих пор тошнит.

Дверь распахнулась.

— Алина! — раздался знакомый голос.

Я едва успела приподнять голову, и передо мной появилась Бабочка.

Она присела рядом.

— Что такое? Что случилось?

Я сглотнула. Говорить было страшно. Но я не могла молчать. Не с ней. Не сейчас.

— Я беременна, — выдохнула я и тут же отвернулась, будто это можно было спрятать.

На секунду тишина.

Я услышала, как она резко втянула воздух, как будто ей тоже стало плохо от одной этой фразы.

— Господи… — только выдохнула Ника, а потом быстро, бережно обняла меня и помогла встать. — Всё в порядке. Всё хорошо. Давай, пойдём, умойся. Всё будет нормально, слышишь? Это же такая радость, что ты…

Я кивнула, хотя не верила ни в одно слово.

Я верила только в её руки, которые не толкали, не требовали, не ломали, а просто держали.

Но позволила ей поднять себя с пола, держась за неё, как за последнюю точку опоры.

Мы подошли к раковине, и она открыла кран.

Теплая вода хлынула в ладони.

Я смотрела на нее и думала, что вода может смыть кровь, грязь, пот. Но не страх.

— Он знает… — прошептала я. — Я сказала. Он услышал. И… он просто ушёл.

Вероника взглянула на меня в зеркало. — И что он сказал?

— Ничего. Просто... ушёл.

— Это ещё не плохо. Может, ему надо было осмыслить. Это же Володя. Он переваривает долго. Но потом…

Я резко повернулась к ней.

Сердце снова сжалось в комок.

— Как он отреагирует? Как ты думаешь? Он убьет меня? Он заберёт ребёнка? Он сотрёт меня с лица земли?

Меня трясло с ног до головы.

Вероника обняла меня крепче, принялась гладить по спине, как ребёнка.

— Нет, нет, моя хорошая. Он так не поступит, ты что! Не думаю, что он так думает даже. Всё будет нормально. Я с тобой. Я не дам тебя в обиду. Он ничего не сделает тебе.

— Ты не понимаешь… ты просто не понимаешь… он же чудовище…

Но она не отстраняется.

— Понимаю, — прошептала она, гладя меня по волосам. — Лучше, чем ты думаешь.

Владимир

Коридор будто растянулся в вечность.

Стены давили, как в узком тоннеле, где каждый шаг отдается внутри черепа глухим ударом.

Шаги отдавались в стенах, как выстрелы.

И каждый из них словно фиксировал: назад пути нет.

Блять. Блять. Блять.

Слова липли к сознанию, не отпускали, не давали переключиться, как будто их намеренно вбивали в голову.

Ее слова, как эхом в голове.

Такие, от которых не отмахнешься.

Я шел медленно, не глядя по сторонам.

Даже если бы кто-то попался навстречу, я бы не увидел. В поле зрения была только внутренняя пустота и один проклятый факт.

Просто шёл, потому что стоять там, рядом с ней, было выше моих сил.

Потому что если бы остался.. сорвался бы. Либо разнес бы все вокруг, либо сел рядом и уже не встал.

Я?

Я, блять, в ахуе.

Полный, тотальный.

Тот самый, когда внутри будто что-то обрывается, а потом начинает биться о ребра.

Не «удивлён», не «ошарашен».

Нет.

Именно в ахуе.

Беременна.

От меня.

Лебедь, беременна, от меня.

Блять.

Эта мысль резала, как по живому, и в то же время тянула чем-то звериным, первобытным.

Слова звенели в ушах.

Как металлический скрежет.

И с каждым повтором били сильнее.

Я остановился у окна.

Снаружи темно, двор залит фонарями, снег летит, будто кто-то сверху специально подбрасывает его, чтобы не дать видеть дальше пары метров.

Холодное стекло. Прислонился.

Будто можно было выдавить из головы лишнее через виски.

Вытянул из внутреннего кармана пачку, достал сигарету.

Руки были жесткие, напряженные, пальцы слушались плохо.

Чиркнул зажигалкой, затянулся. Глубоко.

Почти с жадностью.

Дым заполнил легкие, но не помог. Ни хера не помог.

— Блять, — выдохнул я и ударил кулаком в подоконник.

Глухо. Без треска. Но боль отдалась в предплечье, и это было даже кстати.

Это пиздец.

Я всю свою жизнь выстраивал, как гребаный план военного маневра.

Каждый ход просчитан, каждый риск оценен, каждая слабость либо устранена, либо поставлена под контроль.

Каждое решение мое, чёткое, выверенное.

Никаких сюрпризов, никаких "если", никаких слабых мест.

И тут она.

С её взглядом, который режет глубже ножа. С упрямством, от которого хочется либо сломать, либо защищать.

С её страхами, которые она прячет так, что не каждый заметит.

И теперь с ребёнком.

Моим.

Нашим.

Неизвестно откуда, из самой глубины груди, поднялось что-то дикое.

Не крик. Не злость.

Глухой, тяжелый импульс, от которого напрягаются мышцы.

И не ярость.

Страх, что ли?

Ответственность, мать её.

Та, которую я никогда не примерял на себя в таком виде.

Я не планировал этого.

Ни черта такого не было в моих расчётах.

Она должна была работать.

Снять цель.

Освободиться.

Или остаться со мной.

Как решу. Или решила бы она. Я бы хотел, чтобы она была рядом, разнес бы это место к чертям, только позже. Пока я не могу вызывать подозрение, особенно перед мероприятием…

Мы бы разобрались.

Так или иначе.

Но теперь всё стало другим.

Беременная.

Моя.

Я в голове тут же начал перебирать: сроки, как далеко, риски.

Перекладывал это в цифры, в вероятности, в схемы, как всегда.

А потом подумал, да пошло оно всё.

Сейчас не про план, сейчас про неё.

Потому что как бы я себе это ни пытался объяснить, как бы не хотел убедить себя, что это просто очередной поворот, я знал, что она не «очередная».

Точно не одна из тех, что мелькали и исчезали.

Ни одна не держалась в моем доме дольше пары недель.

Ни одна не смотрела на меня так.

Ни одна не пыталась сбежать, тем более никогда не было мысли, чтобы я кого-то вернул.

А её я вернул.

Сам.

Потому что она — моя.

И теперь она носит во мне частичку.

Блять.

Дым ушел в потолок.

Я провёл ладонью по лицу.

Скулы свело, челюсть ныла, будто я сжимал ее часами.

Мне нужно было остыть.

Прийти в себя.

Но внутри уже клокотало другое.

Если хоть кто-то — кто-то, мать его, — попробует причинить ей вред… если тронет живот, даже взгляд криво бросит…

Я не остановлюсь.

Ни перед кем.

Потому что теперь это не просто Лебедь.

Это моя женщина и мой ребёнок.

И похуй, какие были планы.

Я стоял у окна и курил уже вторую сигарету подряд, не чувствуя ни дыма, ни вкуса.

Голова гудела.

Мысли путались, но одно стало кристально ясно.

Она не поедет.

Она остается.

А я всё решу. По-своему.

У меня будет новый план, новые люди и все иначе, даже пусть все развалится крахом, я не поставлю их на чашу весов.

Алина