Кабинет был белым и стерильным, как кусок льда.

Я лежала на кушетке, закатав рукава и приподняв верхнюю одежду.

Живот оголен.

Холодный гель растекался по коже, от чего мурашки побежали вдоль позвоночника.

Странное ощущение, словно на меня слайм налили или просто холодный кисель.

Фе.

Я старалась не смотреть на Володю. Изо всех сил, которые только могла в себе найти.

Не он сейчас приоритет… не он.

Хотя Вова стоял в углу — руки в карманах, плечи чуть вперёд, взгляд — в пол.

Лицо — маска. Каменное. Ни одной эмоции.

Как будто это не он привёз меня сюда. Как будто его здесь вообще нет.

Но я вижу по маленьким складкам у его глаз, что он переживает. Прячет эти якобы постыдные эмоции, но переживает.

— Расслабьтесь, — вдруг вырвала из собственных мыслей девушка врач.

Я стиснула пальцы.

Глаза уставились в потолок.

Расслабиться? Мне скоро предстоит очередное путешествие. не свет не заря я уже буду на каком-то острове думать о том, как же меня все раздржает и какой Лебедев все-таки мудак.

Расслабьтесь…

Тут даже потолок белый, скучный. Куда отвлечься?

Всё внутри дрожало.

Как будто я на пороге чего-то необратимого. Как будто в этот момент может измениться вся моя жизнь — навсегда.

А она уже изменена, не понимаю, чего по-настоящему боюсь.

Экран ожил. Появились пятна, контуры, серые всполохи.

Врач водила датчиком по животу, а я старалась дышать… Хоть как-то.

— Вот он… — сказала она наконец. — Ваш малыш.

И в ту же секунду я услышала стук.

Ровный. Чёткий. Настойчивый.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Я замерла.

Мир вокруг исчез. Звуки стали приглушенными.

Врач говорила что-то о сроке, о развитии, о хорошем положении — я не слышала. Только это сердце….

СЕРДЦЕ. Живое.

Маленькое, упрямое, сильное.

Моё. Живущее во мне.

Я вдруг поняла: это не просто мысль.

Не идея.

Не факт из теста или подсчётов.

Это — реальность.

Во мне бьётся жизнь.

Живой, настоящий человек.

Мамочки…

У меня заложило уши, словно я в самолете.

Глаза защипало.

Я медленно повернула голову и посмотрела на отца моей крохи.

Он стоял так же.

Руки в карманах. Ноги чуть расставлены.

Вся поза — напряжение, сдержанность. Только пальцы сжались сильнее.

Но лицо…

Я никогда не видела его таким…

Просто опустошённым.

Он смотрел на экран, будто не верил. Будто не мог воспринять.

И в то же время — будто боялся моргнуть.

Чтобы не исчезло.

Я хотела сказать что-то. "Ты видишь?" "Ты слышишь?" "Это наш ребёнок."

Но не смогла.

Он не плакал.

Не дрогнул. Но я видела — он слышал. Слышал всё. Каждый гребаный живой стук.

Я снова посмотрела на экран.

Малыш шевельнулся. Совсем чуть-чуть. Едва уловимо.

Но я почувствовала это.

— Ты здесь… — прошептала я, почти беззвучно, и слёзы покатились по щекам.

Я не знала, что будет завтра. Уеду ли я. Вернётся ли он. Станет ли всё мраком или светом.

Но сейчас — я слышала это сердце.

И это была единственная точка, на которой можно было стоять. Чтобы не рухнуть.

Однако…

Тот от кого я сейчас хотела услышать теплое слово.

Он снова ушёл.

Просто встал — и вышел. Не сказал ни слова.

Ни взгляда, ни прикосновения. Даже не спросил, как я.

Просто… тень по коридору — и захлопнутая дверь.

Я осталась сидеть на кушетке в тишине, с вытертым животом и мокрыми ресницами, уставившись в экран, который уже показывал только серый шум.

И в этот момент всё стало кристально ясно.

Всё, что он говорил — про безопасность, про "я рядом", про "не поедешь", про "всё будет хорошо" — всё это красиво звучало. Но правда была в поступках, а не в словах. А поступки у него были простые — уходить.

Каждый раз, когда мне страшно — он исчезает. Каждый раз, когда мне надо знать, что я не одна — он молчит. Когда я тону — он смотрит с берега. И сколько можно?

Он дает мне только страх. Только постоянные испытания, проверки, хренерки, черт его возьми.

Эти качели достали.

Я устала.

Устала от страха, от тревоги, от того, что каждое утро начинается с того, чего он придумает сегодня.

Устроит допрос, прижмёт к стене, принесёт кофе, будет трахать на моих глазах другую и решит, что мне пора кого-то убить…

А я — с ребёнком внутри.

Теперь я не могу себе позволить его игры.

Мне не шестнадцать. Я больше не киллер, я больше не снайпер, не бездушный солдат в этой грязи.

Я не любовница и не игрушка.

Я, как бы странно не звучало, — мать.

И у меня есть одна задача: родить живого, здорового малыша. И самой не сойти с ума.

А с ним — всё рушится.

Всё снова качается, как на хлипкой лодке, вот-вот перевернётся. Сегодня он рядом, завтра — планирует сослать меня "под охрану", потом будет просить остаться, потом — уезжай.

Хватит.

Если уж ему так надо — я уеду.

И не потому, что он приказал. А потому что я наконец поняла: мне нужно тишина. Стабильность. Земля под ногами.

И хоть немного воздуха, чтобы дышать.

А с Володей... с ним всегда только шторм. И если я останусь — нас потопит. Всех троих.

Я опустила голову, обхватила живот руками.

— Рада была тебя видеть, малыш…

Пусть он себе придумывает роли, контракты, «безопасные места».

А я просто хочу быть — живой.

Владимир

Я ехал молча.

Руки крепко сжимали руль, будто от того, как я его держу, зависит устойчивость всего, что у меня ещё осталось.

Машина гудела, а в голове звучал только один глухой звук — как будто где-то внутри качается маятник.

Туда-сюда.

Медленно.

Тяжело.

Отправил за ней машину.

Сказал охране, чтоб ждали у входа. Никаких обсуждений, никаких новых объяснений. Я слишком хорошо знал, что сейчас любое моё слово будет звучать как очередной приговор.

А я не хотел быть палачом. Хоть и вышло именно так.

Она думает, что я снова её предал. Что я отказываюсь. Что отдал, как вещь, подальше от глаз, чтобы не мешала. Может, я и правда веду себя как сукин сын. Может, так и есть.

Но, чёрт возьми... мне просто страшно.

Не из тех страхов, что заставляют пятиться назад. Нет. Скорее из тех, что сжирают изнутри, вытягивают кислород и оставляют только гул в ушах.

Я видел, как она смотрит на монитор.

Как её лицо стало светлее, как дрожали губы, когда она услышала этот стук. Сердце. Наше. Мой ребёнок. Там. Живой.

А я не знал, как дышать после этого.

Потому что всё внутри меня начало ломаться.

Я вспомнил отца. Констяна. Большого, с тяжёлым взглядом, с руками, которые пахли металлом, с голосом, от которого хотелось спрятаться под пол. Он нас не бил. Почти. Но он бил словами. Плевал на нас, как на мусор. Как на ничего не стоящих мальчишек, которым просто «повезло жить в его доме». Только это не был дом.

Это была клетка.

И от меня избавились. Рано. Не оборачиваясь..

А Дима... Дима остался. И он до сих пор тащит в себе то дерьмо, что в него залили. Наш отец… Он его гнул. Ломал.

Меня толкали из дома в дом, когда я пытался найти себя. Я не знал, кто я. Только одно было ясно: я выживу.

Я стану тем, кого нельзя будет согнуть. Ни словом. Ни криком. Ни взглядом.

Воином стану. Я сам себя выковал. Без отца. Без семьи. Только кулаки и улица.

И вот теперь... теперь у меня будет сын. Или дочь. Наш ребёнок. Тот, кого я сам вложил в этот мир. А сердце моё паникует.

Потому что я понятия не имею, как быть отцом.

Как не стать таким, как он? Как не передать этот холод? Как не сжать плечо, когда хочется удержать? Как не уронить взгляд, когда сам не справляешься?

Я ведь всё делаю через контроль. Через порядок. Через силу. А ребёнку это не нужно. Он не бизнес. Не контракт. Он — жизнь. Тёплая, мягкая, уязвимая.