Вероника стояла за дверью, и после, когда увидела мое состояние и его, сидящего напротив меня, просто закрыла ее до конца.

Щелчок. И теперь я…

Я боялась. Не за себя.

За него. За того, кто внутри меня.

Что он сделает, когда осознает это до конца?

Оставит? Запретит? Заберёт?

Или… что хуже всего… решит, что этот ребенок лишний?

Страх был животным.

Раздирающим. Я не знала, как жить с этим. Не знала, что будет дальше.

Я просто сидела, вся в слезах, в чужом доме, в камуфляже, с разорванной душой и ждала удара.

Того самого, который непременно последует. Слишком уж всё стало настоящим.

Я почти ничего не слышала, кроме стука своего сердца.

Он всё еще был рядом, рядом со мной…

Зачем он тут, зачем гладил только что меня по голове?

— Алина, — его голос был тише, чем я привыкла.

Не властный, не крик, не издевка. Он был… Почти... мягкий.

Я сжалась ещё сильнее, уткнувшись лбом в колени.

Плакать в его присутствии? Это уже за гранью.

Но я не могла остановиться.

Я чувствовала, как он протянул руку.

Осторожно.

Нежно.

Его пальцы коснулись моих волос, убирая прядь с моего влажного от пота и слёз лба.

И это, почему-то, вызвало новый поток слёз.

— Что с тобой? — его ладонь скользнула по моей макушке. Он пытался меня утешить?

Серьёзно?

Лебедев? Утешить меня?

Ха, это пока он просто не догадался.

— Может, врача? Если нужно, я сейчас вызову знакомого хотя бы, – он сделал паузу и продолжил, — От выстрела в грудь отдало, а, Лебедь? — усмехнулся он, но голос дрогнул.

Шутка вышла не в тему, не в такт.

Даже он это понял.

Я вздрогнула.

Не от слов.

От самой его близости.

Меня продолжало тошнить.

Внутри всё сжалось, но уже не от еды или усталости. От страха.

Слёзы всё ещё текли. Усталость. Шок. Паника.

Я не могла на него смотреть. Но чувствовала, что он смотрит.

— Что происходит, Алина? — снова спросил он, уже без намека на иронию, — Ты бледная, как смерть. У тебя руки ледяные. Ты падаешь прямо на глазах.

Я хотела ответить. Хотела отмахнуться. Но не смогла.

Я знала, что должна сказать.

Но как? Как сказать этому человеку, что в тебе растет новая жизнь, если ты не знаешь — сохранит ли он её?

Как сказать монстру, что ждёшь от него ребёнка?

Да, он сейчас нежный.

Да, он сейчас гладит мои волосы и говорит вполголоса.

Но я помню. Всё помню.

Я помню, что он делала с девушками и как приволок меня сюда с аукциона.

Помню, как он смотрел на то, как моей подруге тогда еще причиняют боль, как ее насилуют и бьют по его указке. Я не хочу так, но видят все, я честно пыталась от него сбежать.

Я все помню.

Помню его жестокость. Его власть. Его контроль.

А если он узнает, и решит, что я теперь «обуза»? Что я «подстава»?

А если он решит, что я специально? Чтобы отгородить себя от задания, над которым он так усердно типо работает?

Черт.

Каждый сценарий в голове был страшнее предыдущего.

Я сидела и дрожала, собирая по кусочкам смелость.

Её почти не осталось, но я вытаскивала её изнутри, с самых глубин. Потому что это уже не про меня.

Это про того, кто внутри.

И он заслуживает знать.

И я должна сказать.

Я приподнялась, оперлась на стену.

Грудь сжалась.

Внутри всё трещало, но я всё же посмотрела ему в глаза.

— Володя… — начала я.

И замолчала. Вдох. Выдох. Снова вдох.

Сейчас. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Я соберусь. Обязательно.

Я скажу.

– Я беременна от тебя.

Алина

Я сидела на кафеле, вся промокшая от слёз и пота.

Пальцы дрожали так, что я даже не могла нормально разжать ладонь, будто в ней всё ещё оставалась рукоять винтовки, будто тело по инерции ждало выстрела, хотя сейчас мне хотелось только одного…

Одного… чтобы земля подо мной разошлась и спрятала.

Майка прилипла к спине, голова кружится, но я не замечала ни холода, ни боли.

Всё ощущалось где-то далеко, на другом конце мира. Реальной была только эта точка в животе, которая пульсировала мыслью: внутри кто-то есть.

Только сердце билось в груди так, будто хотело вырваться наружу.

Я произнесла эти слова.

— Я беременна.

И в ту же секунду всё вокруг стало тише.

Даже дом словно перестал трещать своими старыми стенами, даже трубы перестали “жить”, даже за дверью не было шагов, будто весь мир выдохнул и застыл, ожидая, как он отреагирует.

Даже собственное дыхание исчезло из восприятия.

Я поняла, что не дышу, только когда в груди заныло и перед глазами на секунду поплыло. Я втянула воздух резко, как после удара.

Я смотрела на него… на Володю, на человека, который был для меня одновременно болью, страхом и каким-то проклятым притяжением.

В этом взгляде было всё, что я себе запрещала. Надежда. Ужас. Дикая вера, что он хотя бы на мгновение станет человеком, а не хозяином.

Он не сдвинулся с места.

Его лицо застыло.

Я пыталась поймать хоть малейший знак: тень, движение брови, сжатие челюсти, что угодно, но он был как камень.

Не дрогнул ни один мускул.

Он смотрел прямо на меня, как будто видел впервые.

И я не знала, что в этом взгляде, да, не знала.

Там презрение, отвращение, ярость или... пустота.

Мне захотелось оправдаться, выпалить что-то глупое, что я не специально, что я не хотела, что это не ловушка. Но слова застряли, и я проглотила их вместе с горечью.

И вдруг он просто... встал.

Не рывком, не с грохотом, медленно, почти лениво, будто мы обсуждали что-то незначительное.

Как будто я сказала ему не самое важное признание в своей жизни, а какую-то ерунду: "На улице идёт снег", или "Я оставила свет включенным".

Он выпрямился в полный рост, поправил рукав, задержал на мне взгляд и… повернулся.

Этот жест был страшнее пистолета. Страшнее его усмешки. Страшнее приказов.

Пошёл к двери.

Один шаг.

Второй.

Мне в голову ударила мысль, что сейчас он позовет Федю. Или Туриста. Или просто скажет одно слово и меня увезут так, что я больше никогда не увижу ни неба, ни снега, ни собственной тени.

Его спина казалась слишком лживо прямой, словно всё в нём окаменело вместе с этой новостью.

Он открыл дверь.

И вышел.

Без слова.

Без угроз.

Без приказов.

Просто оставил меня там.

Дверь за ним мягко прикрылась, и тишина обрушилась, что аж, черт его дери, в ушах зазвенело.

Я сидела, уставившись в пол.

На плитке было мокро, мои слезы, вода, что-то еще. Я не различала.

Мир стал серым пятном.

Пальцы вцепились в колени.

Костяшки побелели, будто я пыталась удержать себя здесь, в реальности, чтобы не провалиться в темноту.

Я даже не плакала больше, слёз не осталось.

Сухие, обожженные глаза болели сильнее, чем слезы.

Что это было? Почему он просто ушёл?

Почему не закричал?

Почему не сказал: «Сделай аборт»?

Почему не обозвал, не швырнул что-нибудь в стену, не схватил меня за волосы, как это бывало раньше, когда он терял контроль?

Я помнила каждую его вспышку. И сейчас была готова к ней, как к приговору. Но приговор не прозвучал.

Он ничего не сделал.

И это было страшнее всего.

Потому что в его “ничего” помещалось всё: решение, казнь, игра, наказание, пауза перед ударом.

Я не знала, чего ждать.

Лебедев, Лебедев, ну скажи, скажи мне, хоть что-нибудь. Но его не было.

Я пыталась услышать его шаги в коридоре, хоть что-то, но дом гудел пустотой. И эта пустота пожирала меня изнутри.

Его молчание стало громче любого крика.

Оно било по голове, по груди, по животу, где теперь живет жизнь.

Я откинулась назад, прислонившись к стене, и холод прошелся по позвоночнику.

В голове мелькнуло: если он ушел так, значит он уже решил. И меня затрясло сильнее.