И всё равно, мне как-то всё равно.

Нет внутри того рвущего, как когда-то с Лебедь. Не искрит.

Не хочу я ее целовать, не хочу даже касаться.

Я открываю дверь в гостевую спальню, прохожу первым, не оглядываюсь.

Она тянется за мной, пятится, возможно от волнения, но заходит.

Прикрывает за собой дверь, и сразу — скованность в каждом её движении.

Понимаю.

Думает, сейчас прикажу раздеваться.

Ну давай, давай посомтрим.

Возможно уже ей наговорили какой я грубый, какой я психопат. Но это была такая маска, которую они должны были видеть, чтобы меня бояться.

— Разденешься? — спрашиваю я, сев на кресло.

Она вздрагивает, но кивает.

Медленно тянет лямку с плеча.

Красиво.

Страшно.

Но красиво.

Ноги дрожат — не от холода, от искренности желания мне угодить.

И вдруг — что-то внутри ломается. Хрустнуло вдоль позвонка и отдало в мое чертово маленькое сердце.

— Не надо, — останавливаю я, — Лучше расскажи мне всё, что ты знаешь о желаниях женщины во время беременности.

Она моргает. Охуела точно.

Она пришла за одним, а получилcя какой-то психологический квест.

Интересно даже, в ее голове промелькнула мысль, что я хочу сделать беременной ее?

Да сто процентов. Ха.

Я смотрю в её лицо и не чувствую ничего.

Абсолютно.

Она красивая, да.

Мог бы взять её. Мог бы сотню раз трахать ее во все дырки и получать удовольствие. Мог бы один, мог бы с другом, хотя нет, скорее один.

Но не хочу.

Потому что мысли не здесь.

Они унеслись туда, где её руки — дрожащие.

Где губы — бледные.

Где глаза — огромные и полные страха.

Тогда, на той сцене. Когда я впервые её увидел.

Не эту девушку.

Алину.

Хрупкую на вид, в белом чертовом белье.

Ломаную.

Гордую.

Готовую сопротивляться сколько будет сил.

Она прикрывала грудь руками.

Пряталась, сжималась, смотрела в зал, как в пасть зверя.

И я знал — это моё.

Не женщина, не игрушка. Мой крест и мое проклятие.

Сначала — как охота. Как азарт. Потом — как боль. Потом — как привязка. А теперь…

Теперь у нее ребёнок в животе. От меня. Жизнь.

Та, которую я не планировал, но уже не могу не признать.

И сижу, как дурак, с этой девушкой, которую даже имени бы не спросил, и думаю: а что, если бы всё пошло иначе? Если бы тогда я не купил её? Если бы тогда просто ушёл?

Наверное, стал бы, как отец. Тот же мразь. Который нас с Димой пинал, как старые ботинки.

Которому вообще по хрен было, выживем мы или нет.

Он убивал в нас всё человеческое, а потом и сгинул в небытие.

Девушка осталась стоять, как вкопанная.

Пальцы всё ещё сжимали ткань лифчика у груди.

Я ждал, что она просто уйдёт, точнее попросится спуститься обратно.

Вместо этого — вздох тяжелый.

— Желания при беременности? — переспросила она, как будто сама не верила, что говорит это вслух. — Я… Я медсестрой работала пару лет. Пока на последнем курсе училась. По ночам дежурства брала.

Я медленно обернулся.

Смотрит.

Осторожно, как будто я могу сорваться с цепи.

А я просто курю.

И слушаю.

— У всех по-разному, — продолжила она, медленно подходя ближе, не раздеваясь, — но чаще всего, тело становится более чувствительным. Грудь — первая, потом кожа. Некоторые жалуются, что даже ткань раздражает. Запахи сильнее воспринимаются. Еда может тошнить, а может — быть единственным утешением.

Она остановилась в двух метрах, не решаясь сесть.

— В эмоциональном плане… — она замялась, — всё тоньше. Любая мелочь — как удар. От холодного взгляда — слёзы. От грубого слова — паника. А от прикосновения… — она осеклась, — может быть всё, что угодно. Растерянность, возбуждение, слёзы. Иногда всё сразу.

Я посмотрел ей в глаза. Она действительно понимает, о чём говорит.

И написано по мнимой улыбке — всё то же недоумение: зачем это тебе, Владимир?

Я выдохнул и потушил сигарету.

— Почему ты осталась?

— Потому что… — она пожала плечами. — Я знаю, что бывают мужчины, которые спрашивают разное, чтобы возбудиться.

Усмехнулся. Как знать, девочка. Как знать.

Это так то правда, но знать о токсикозе для меня не возбуждение.

Просто хотел знать, чтобы бы Лебедю прислать, пока она там обоснуется.

— Можешь идти, — повторил я, уже тише, – Федя спустит тебя на твой этаж.

— Что?.. — только и успевает прошептать.

— Иди. Ты мне не нужна.

Я слышу, как хлопает дверь.

Остался я. Один. Со знанием, которое ни к чему.

И с чувством, что внутри всё слишком сильно болит от женщины, которой сейчас, наверное, тоже хреново.

Чёрт, Лебедь… что же ты со мной сделала?

Алина

Сколько прошло с момента, как меня сюда привезли? Полдня? Вечность?

Я уже не различаю.

Охранник молчит у двери, как тень.

Квартиру я обошла вдоль и поперёк.

Всё слишком чисто.

И ни одной зацепки на случай, если сюда всё-таки кто-то вломится. Красиво, сука.

Безопасно.

Меня это не успокаивает.

Я достаю телефон и на секунду зависаю.

Всё внутри меня кричит: «не звони, не вовлекай».

Но я уже и так по уши — и Володя, и этот чертов мудак, и я сама.

Нахожу нужный контакт. Федя. Жму вызов.

— Алина? Ты в порядке?

— Да. Нет. Не знаю, — выдыхаю. — Мне нужен ты. Или хотя бы Вероника. Она может приехать?

Он замолчал.

— Ты где вообще?

— В элитной коробке под охраной. Ты итак знаешь, не придуривайся, что Вова тебе не сказал. Просто… можешь передать ей?

— Алина, ты хоть понимаешь, куда тебя засунули? И для чего. не привлекай внимания, пожалуйста.

— Понимаю, — отрезаю я, — Лучше скажи, Нике что-то передать можно?

— Что именно?

Я замираю на секунду, потом:

— Мой профинвентарь.

На том конце — пауза.

А потом короткое и в духе рыжего:

— Ты ебанулась?

— Наверное. Но я не собираюсь сидеть, сложа руки. Я не знаю, кто эти люди, но я знаю, кто я. И я знаю, как защищаться. Так что, если ты можешь... пожалуйста.

Он выдыхает. Я прямо слышу, как шуршит ткань — наверняка рукой по лицу провёл.

— Ладно, — тихо говорит он, — Я поговорю с Вероникой. Попробую всё организовать. Но ты, главное, глупостей не надела.

Я криво усмехаюсь, хотя он этого не видит.

— Уже наделала. Но дальше — аккуратно. Обещаю.

— Тогда жди. Если получится — Вероника будет с тобой сегодня вечером. В номер постучит трижды.

Связь обрывается. Я остаюсь сидеть на краю дивана, стискивая телефон.

Глупость или нет — но я хотя бы что-то делаю. Не просто жду, когда очередной монстр решит, что мне можно жить.

Я хожу по квартире босиком.

Шторы открыты, солнце режет глаза, но я не отворачиваюсь.

Надо видеть.

Надо понимать.

Я уже обошла всё — от вытяжки на кухне до возможных мёртвых зон в коридоре.

Запомнила количество шагов от входной двери до спальни. Проверила, как быстро можно отодвинуть диван и добраться до подоконника.

Нашла самое уязвимое стекло — на балконе, конечно.

Легче всего выбить.

Подхожу к окну. Вид из него пафосный. Панорама города, сверкающие крыши, фонтаны. Но самое главное — отсюда видно главный вход.

Вот он, чуть сбоку, слегка перекрыт кроной декоративного дерева. Но просматривается. Если лечь на пол и прищуриться — видно всё. Даже того, кто курит у калитки. Это важно.

Я не знаю, для чего я всё это делаю.

Зачем в голове автоматически выстраивается карта.

Зачем я мысленно делю квартиру на секторы и выбираю укрытие. Может, потому что так безопаснее — хотя бы внутри. А может, потому что иначе не умею.

Я села на пол, спиной к стене, лицом к окну. Ладони холодные. В голове — отчётливый голос деда:

«Если не видишь территорию — ты мишень. Если не можешь рассчитать укрытие — ты труп».