Не охотничий. Тот, что в столице, судя по памяти Алиены, трубит, когда в город входит процессия. Один раз. Потом второй, дольше. Потом третий, и этот оборвался так резко, словно в трубача кто-то воткнул что-то острое.

В кухню влетел Дарен. Без шапки, с бледным лицом. Он даже не поклонился.

— Государь. Они у ворот.

— Они не должны были успеть до вечера.

— Они не ехали по Топям, государь. Они шли за нами с самой столицы. Всё это время.

Бертина за дверью тихо сказала что-то вроде молитвы. Кто-то во дворе закричал, заржали лошади, и сквозь всё это явственно, отчётливо прозвучал женский голос, чистый, звонкий, без тени волнения:

— Именем Совета и лорда-канцлера! Откройте ворота дому Рейн!

Король не двинулся. Только очень медленно, как человек, который не хочет проснуться, повернулся ко мне.

— Алиена. Спрячьте камень.

Я уже тянулась к карману тулупа, но там было пусто. Я бросила взгляд на стол. Красно-чёрная галька, та самая, что оживляла печь, лежала там, где её оставил король, рядом с остывающим хлебом.

Рядом с ней стоял Тормин. И держал её в ладони.

Глава 7

Тормин держал камень на раскрытой ладони. Не как вор, а как человек, которому на улице сунули чужого младенца: бережно, неловко и с выражением «я тут ни при чём».

— Он лежал на столе, — сказал он. — Первое, что увидит любой, кто войдёт. Я подумал, что лучше его убрать.

— Куда?

— Я не успел подумать «куда».

Во дворе снова крикнули. Что-то тяжёлое ударило в ворота, и они ответили тем самым скрипом, который Бертина три дня называла «осенним». Дарен выскочил, и слышно было, как он орёт на своих, коротко и без выражений, по-армейски.

Я посмотрела на камень. На стол. На вторую буханку, остывающую в пятне света, с лопнувшей коркой и глубокой трещиной по боку.

Двадцать лет в столовой учат одному: когда нечего делать, делай то, что умеешь.

— Дайте сюда.

— Госпожа Алиена…

— Тормин, дайте сюда.

Он отдал. Камень был тёплый, и мне показалось, что он вздохнул, оказавшись в моей руке, как собака, которую наконец позвали с мороза. Я схватила буханку, раздвинула трещину пальцами и вырвала горсть мякиша. Горячий пар ошпарил запястье. Камень вошёл в хлеб легко, как косточка в персик. Я залепила дыру мякишем, прижала, замазала мукой с доски, провела ладонью по корке. Получился хлеб. Немного тяжелее соседнего, но попробуй докажи.

— Бертина. Корзину.

Она стояла у стены с белым, как простыня, лицом и не двигалась.

— Бертина!

— Госпожа, вы же… вы в хлеб… — Она всхлипнула. — Это же грех.

— Это маскировка. Корзину. И положи сверху полотенце.

Она принесла. Я уложила буханку, прикрыла чистой тряпкой, и корзина превратилась в то, чем была всегда: в ужин для усталых людей. Тормин смотрел на неё с каким-то мучительным восхищением.

— Вор снимает сапоги последним, — тихо сказал он. — А хлеб?

— Хлеб не обыскивают, — сказала я. — Его едят. Тут главное, чтобы наши его не съели раньше времени. Бертина, слышишь? Если кто-то из солдат потянется, бей по рукам.

— Кого, госпожа? Государевых?

— Любых.

Король смотрел на нас молча. Лицо у него было такое, будто он наблюдал за чем-то, что видит впервые и пока не решил, смеяться ему или бояться.

— Я выйду, — сказал он. — Вы останетесь в доме.

— Нет.

— Алиена.

— Это мой дом. Вы сами вчера сказали, что я хозяйка. — Я вытерла руки о передник, оставив на нём два белых следа, как от пятерни. — К тому же они пришли не к вам. «Откройте ворота дому Рейн». Дому, ваше величество. А дом это я, дыра в крыше и две козы.

— Три, — поправила Бертина слабым голосом. — Одна вчера ощенилась.

— Козы не щенятся.

— Эта щенится.

Король закрыл глаза на секунду. Мне показалось, что он считает до десяти. Потом открыл и кивнул.

— Тогда рядом со мной.

— Рядом с корзиной, — сказала я. — Корзина идёт с нами.

— Зачем?

— Затем, что люди после дороги злые, а злым людям надо что-нибудь дать в руки, кроме оружия.

Двор был полон. Это я поняла сразу, едва мы вышли на крыльцо. Серый день, рыхлый снег пополам с грязью, пар от лошадей, как от котлов в прачечной. Человек двадцать верховых, не меньше. Королевская стража в синих плащах стояла полукругом, а за ней, немного в стороне, как вода и масло, сбились люди в плащах серых, без гербов, без блеска, зато с одинаково спокойными лицами. У таких лиц нет возраста. Они бывают у санитаров и у налоговых инспекторов.

Шестеро наших стояли у ворот, ощетинившись. Ворота были открыты. Дарен держал одну створку плечом и вид имел человека, которому велели не пускать море.

А посреди двора, на гнедой кобыле, в мокром плаще, с грязью до колен, сидела женщина.

Я представляла себе Идриэль иначе. Надушенной, в бархате, с мушкой над губой. Эта была худая, угловатая, лет двадцати двух, с тёмной косой, перекинутой через плечо и намертво забитой дорожной пылью. Нос у неё покраснел от холода. Под глазами лежали тени не хуже, чем у короля. Ехала она, видимо, с самой столицы, и вид у неё был как у человека, который спал последний раз в прошлую среду.

Она посмотрела на Кейрена. Потом на меня. Потом, зачем-то, на мои руки.

— Государь, — сказала она, и в этом слове не было ни капли почтения, одна аккуратная усталость. — Вы очень хорошо спрятались.

— Идриэль.

— Я бы сказала «моя нареченная», но мы оба знаем, что вам это неприятно. Так что просто Идриэль. Хотя меня зовут Идриэль из дома Вальтар, на случай, если Совет что-то уточнит.

— Вы приехали за мной?

— Я приехала, потому что отец сказал: «Поезжай, или мне придётся ехать самому». Он не любит ездить. У него спина.

Кто-то из серых тихо хмыкнул и тут же умолк.

Я шагнула вперёд. Корзина в руках была тяжёлая, будто я несла маленького упрямого ребёнка. Из-под полотенца тянуло хлебом, и стражники, надо отдать им должное, повернули головы все как один. Лошади тоже.

— Лошадей загнали, — сказала я.

Идриэль чуть наклонила голову.

— Простите?

— Кобыла у вас. Дышит как кузнечный мех. И у остальных то же. Вы их полсуток не поили.

— Мы торопились.

— Видно. Бертина, воды. Сколько есть. Ведро, два, в корыто. И пусть конюхи, если они у вас есть, пройдутся по спинам. Пока не остыли, а то потом не отойдёт.

Конюхи у неё были. Один из стражников, молодой, с обмороженным ухом, так и подался вперёд, но замер, глянув на Идриэль. Та помолчала и сказала:

— Делайте, как госпожа говорит.

Я чуть не спросила: «А вы?» Но промолчала. Ладно. Одна на ноль: лошадей накормит, значит, на разговор у неё есть пара минут, и она об этом знает.

— Вы леди Алиена, — сказала Идриэль.

— Говорят.

— Мне рассказывали, что вы плачете.

— Бывало.

— И что вы слабая. Что у вас нет воли. Что вы вышли бы замуж за короля и до конца жизни держали бы его за руку.

— Кто рассказывал?

— Все, — сказала Идриэль. — Единодушно.

— А вы?

— Я не знаю вас. — Она наклонилась в седле и посмотрела мне в лицо долго, не мигая. Глаза у неё были серые, цвета этого дня, а в уголках залегли ранние морщинки, как у человека, который много читал при плохом свете. — Но вы стоите во дворе в переднике, на котором мука, и держите корзину, из которой пахнет едой. Вы стоите так, будто двор ваш. Это не похоже на ту Алиену, которую мне описывали.

— Люди меняются, — сказала я уже третий раз за два дня, и фраза протёрлась, как старый кошелёк.

— Это правда, — ответила Идриэль. — Только обычно медленнее.

Король шагнул вперёд, закрывая меня плечом. Движение вышло нелепое: рост у него мог бы закрыть и сарай, а он умудрился встать так, что я видела всё, и она тоже.

— Идриэль, — сказал он. — Что хочет Совет?

— Совет хочет, чтобы вы вернулись. Это раз. — Она достала из-за пазухи свёрнутый лист, не такой, как у гонца, зелёный, с красной лентой. — А это два. Указ об осмотре поместья Рейн на предмет сокрытия огневых камней. Подписан канцлером, заверен тремя членами. Законный, государь, можете не проверять, я знаю, что вы проверите.