— Что это? — спросила Идриэль.

Король встал. Лицо у него стало белым и очень спокойным.

— Тревога, — сказал он. — Совет узнал, что я в столице.

Ирма поднялась тоже, и я заметила, что платок на её плечах повязан по-своему, умело, будто она всю жизнь его носила.

— Наверху у входа Орвен, — сказала она. — Старший печатник. Он не любит, когда ломают печати.

— Он опасен?

— Он очень вежливый, — ответила Ирма. — Это хуже.

Я встала. Сунула осколок в карман, поправила передник, которого на мне, конечно, не было: привычка. Колыбель за спиной тихонько, довольно гудела.

— Ладно, — сказала я. — Пойдёмте знакомиться.

Мы поднимались по лестнице молча. На сотой ступеньке, там, где я раньше сбилась, я вдруг услышала, как сверху, из-за двери, кто-то негромко, очень вежливо кашлянул и произнёс:

— Госпожа Рейн? Позвольте представиться. Нам с вами давно пора поговорить.

Голос был мягкий, интеллигентный, незнакомый.

Но слова «госпожа Рейн» он произнёс так, будто знал совсем другое имя.

Глава 30

Дверь наверху была приоткрыта на ширину ладони, и в эту щель втекал свет, ровный, бледный, какой бывает в конторах, где окна моют по расписанию. Я остановилась на последней ступеньке. Король встал рядом, Ирма позади, и я слышала, как она дышит: часто, тихо, как человек, у которого в кармане нет ни одного оправдания.

— Не открывайте сами, — сказала Ирма шёпотом. — Он любит, чтобы ему открывали.

— Почему?

— Потому что потом он может сказать, что его впустили.

Я толкнула дверь.

Орвен сидел на табурете посреди нижнего склада, между стеллажами с картонными коробками, на каждой из которых был выведен номер. Не стоял, не ждал в позе, а именно сидел, закинув ногу на ногу, с чашкой в руке. Чашка была фарфоровая, тонкая, с отбитой ручкой, и пар над ней шёл душистый, травяной. Лет ему было шестьдесят, может, больше. Невысокий, плотный, с седыми висками и аккуратной бородкой клинышком, в тёмном фартуке поверх тёплого жилета. Таким рисуют в детских книжках добрых сапожников.

Только руки у него были неправильные. Чистые до блеска, розовые от мытья, и пальцы шевелились на фарфоре непрерывно, едва заметно, как будто он считал что-то на невидимых счётах.

— Доброго вечера, — сказал он. — Присаживайтесь. Табуретов, к сожалению, всего два, но ящики вполне годятся. Ирма, голубушка, вы бы не стояли на сквозняке. Вы сегодня и так перенервничали.

— Господин Орвен, — сказала Ирма ровно.

— Платок красивый. — Он улыбнулся ей так, что она отступила на полшага. — Кто подарил?

— Девочка.

— Какая девочка?

— Не ваша забота.

— Конечно, — мягко согласился Орвен. — Не моя.

Я заметила, что он ни разу не посмотрел на короля. Ни на меч, ни на камзол, ни на то, что в трёх шагах от него стоит человек, из-за которого звонят все колокола города. Он смотрел на меня, только на меня, и в светлых, почти бесцветных глазах не было ни страха, ни расчёта. Было внимание. Такое, какое бывает у врача, который долго ждал пациента и наконец дождался.

— Вы назвали меня госпожой Рейн, — сказала я. — Только сказали как-то странно.

— Простите. Дурная привычка. Старый человек, годы. — Он отпил из чашки. — Я хотел сказать другое. Но здесь, понимаете, стены. А стены в этом ведомстве слышат лучше, чем люди.

— Скажите всё равно.

— Хорошо.

Он поставил чашку на ящик, аккуратно, в центр, на уже оставленный там сухой кружок. Вытер пальцы о фартук. Поднял глаза.

— Марина Андреевна, — произнёс он.

Не «госпожа Марина», не «Алиена». Отчество. Простое, русское, с ударением на первом слоге, как говорят у нас в цеху, когда зовут через весь зал: «Марина Андреевна, вам тут проверка!»

У меня что-то упало внутри. Тихо, без звука, как падает с полки пакет с мукой.

— Откуда вы…

— Оттуда же, откуда и вы, — сказал Орвен. — Только раньше. На тридцать один год раньше. Я был технологом на хлебозаводе в Липецке. Ночная смена, автоклав, поломка. Очнулся в этом подвале, на мешках, с чужим фартуком в зубах. Знаете, что я сказал первым делом?

— Что?

— «Пожарные нормы нарушены». — Он усмехнулся. — Привычка. Профессия обязывает.

Король рядом шевельнулся, и я почувствовала, как под его ладонью дрогнул эфес. Идриэль чуть слышно выдохнула:

— Господи.

— Не волнуйтесь, ваше величество, — Орвен всё же повернул голову в сторону Кейрена, мельком, вежливо, как кивают соседу в трамвае. — Я не опасен. Я вообще давно ни для кого не опасен. Я просто мою ступеньки. Тридцать один год.

— Вы поставили печать, — сказала я.

— Я.

— Вы закрыли дверь.

— Я.

— Вы держали его здесь.

— Держал. — Он не отвёл глаз. — А теперь расскажите, что вы там увидели. Только честно. Ребёнок?

— Ребёнок.

— Голодный?

— Да.

— И вы его накормили.

— Да.

Орвен кивнул. Медленно, как человек, который услышал подтверждение чего-то, чего очень хотел не услышать.

— Присядьте, Марина Андреевна, — повторил он. — Пожалуйста. Мне нужно сказать вам то, что я не говорил никому. Потому что вы единственная, кто поймёт, что это значит.

Я села на ящик. Он оказался удобным, фанерным, с остатками сургуча на боку. Ирма встала рядом, не касаясь меня, но так близко, что я чувствовала её плечо.

— Я попал сюда зимой, — начал Орвен. — Здесь тогда было семь горящих камней в столице и по одному в каждой крупной деревне. Богадельню только достроили. Ящик с рунами нашли при закладке фундамента и закопали обратно, потому что от него шёл гул, а каменщики не любят, когда гудит. Я услышал его на второй день. Пошёл на звук. Нашёл. И сделал то, что сделали бы вы.

— Накормили.

— Накормил. Куском чёрного хлеба, который был у меня за пазухой. — Он слегка сжал пальцы. — Не думайте, что я не пытался разобраться. Я не дурак, я технолог. Первые три дня камень брал хлеб и отдавал тепло. Квартал вокруг богадельни горел, как печка. Мне даже стали платить за это жалованье. Назначили печатником, дали жильё, фартук. Я решил, что всё получилось. А на четвёртый день…

Он замолчал. Взял чашку, понюхал, не отпил, поставил обратно.

— На четвёртый день тридцать два человека в соседних домах не проснулись. Просто не проснулись. Лежали в кроватях, тёплые, спокойные, дышали. Но никто не мог их разбудить. Ни лекари, ни родные. Они проспали неделю. Потом ещё. Потом, одиннадцать дней спустя, один за другим, начали умирать. Не от болезни. От того, что у них закончилось.

— Закончилось что?

— Они. — Он поднял на меня глаза, и в них не было слёз, но было то, что хуже слёз. — Камень ел не хлеб, Марина Андреевна. Хлеб был приманкой. Он ел то, что приходило вместе с хлебом: сон, силы, годы. Всё, что человек вкладывает, когда печёт не по расчёту. А я тогда пёк по расчёту, у меня была чёткая цель: согреть квартал. И он взял больше. Потому что цель была чужая.

— Это неправда, — сказала Идриэль. — Книги говорят…

— Книги пишут те, кто не пробовал. — Он не повысил голоса. — Я тридцать один год ждал, что кто-нибудь докажет мне, что я ошибся. Никто не доказал. Я закрыл дверь, поставил печать, и больше никто не умер. Это вся моя история. Я не злодей, ваше величество. Я просто тот, кто посчитал и вышел в ноль.

В подвале стало очень тихо. Король, до этого не проронивший ни слова, медленно, не торопясь, снял руку с эфеса.

— Вы поставили печать, чтобы он не просыпался, — сказал он.

— Да.

— Но он просыпался. Все эти годы.

— Он просыпался и просил. А я каждый раз добавлял новый слой сургуча. Печатники меняются, но уксус и щётка остаются. Я учил Ирму, чтобы она тёрла ржавчину и не открывала. Я думал, что это единственный способ.

— Вы ошиблись, — сказала я.

— Возможно.

— Вы не ошиблись в том, что он ел. Вы ошиблись в том, что он злой.

Орвен долго молчал. Потом тихо, почти беззвучно сказал:

— Я знаю.