— Вас ждут уже одиннадцать лет, — сказала я. — Просто мы не знали, кого.

Мы вошли в дом.

А над крышей, над трубой, над серой доской, прибитой канцлером, и над дырой, которую давно пора было заделать по-настоящему, дым поднимался ровно и тихо, будто кто-то на небе читал по складам первую в своей жизни фразу.

Начиналась зима. Но я больше её не боялась.

Глава 46

Письмо в Совет я писала три вечера, и каждый вечер выходило хуже.

Первый вариант получился слишком вежливым. «Уважаемые господа, имею честь сообщить», и дальше две страницы, из которых следовало, что мы сидим на семи камнях, двух стариках, одном короле и не собираемся ничем делиться. Второй вариант вышел слишком честным: я описала всё как было, включая козу с ложкой, и Идриэль, прочитав, закрыла лицо рукой и сказала, что после этого нас объявят сумасшедшими или святыми, и неизвестно, что хуже.

Третий написал Тормин. Короткий, на полторы страницы, сухой, как сухарь Бертины: количество печей, количество людей, запас зерна, прогноз по зиме, просьба не присылать указов и отправить в столицу пять подвод муки для общей раздачи. Ни слова про камни. Ни слова про меня. Подпись: «Хлебный двор Рейн. Начальник канцелярии Тормин». Он сам придумал себе должность и очень покраснел, когда я одобрила.

— Это не опись? — спросил он.

— Это опись, которая работает.

— А если Совет не поверит?

— Совет поверит цифрам. Цифрам верят все, кто боится.

Ворон унёс письмо на рассвете и вернулся к обеду без ответа. Это тоже был ответ.

Мороз пришёл в последнюю неделю ноября. Не как в сказках, с метелью и воем, а тихо, ночью, пока мы спали: утром стекло в кухне заросло узорами, ведро у колодца встало колом, а козы не вышли из сарая и на вопросительные крики Бертины отвечали одним тоскливым «ме» из-под сена.

Мы проснулись в тепле.

Это было странно, и я не сразу поняла, что именно. Просто в доме, где месяц назад каждый вдох отдавал паром, стояла ровная, плотная теплынь, как в хорошо протопленной бане. Стены грели. Плиты под ногами грели. На втором этаже, куда мы наконец достроили лестницу, Ласка с Корочкой спали на одной лежанке без одеял, раскинувшись, как две лягушки.

— Дед, — сказала я, спустившись в подвал, — вы что, весь дом согреваете?

— Не весь. — Он сидел на своей скамье и вычерпывал ложкой мёд из глиняной миски. Миска появилась позавчера, никто не помнил откуда. — Только где живут. Остальное само держится.

— А если вам станет трудно?

— Мне? — Золото в печных устьях весело плеснуло. — Мне, внучка, три сотни лет не было трудно. Мне было скучно. Это разные вещи. Теперь не скучно.

Герта, наша новая находка, не уходила от него дальше двадцати шагов. Они сидели по вечерам вдвоём в подвале, и из-за двери доносилось невнятное бормотание: он рассказывал, она слушала, иногда спорила. Однажды я услышала, как она говорит: «Дед, нельзя столько дрожжей, взбесится», и он хохочет, как большая тёплая бочка.

Людка тем временем организовала столовую.

Это слово я произнесла вслух один раз, случайно, в первый вечер. Через неделю оно висело над длинным столом, написанное углём на доске, и все в округе, от Агафьи до рыжего мальчишки, называли двор «столовой» с таким уважением, будто это название храма. У Людки появились правила. Мыть руки. Не толкаться. Не брать на добавку, пока все не получили по первой. Не приходить пьяным. Не приходить с оружием. Не говорить за столом про Совет, потому что от этого портится аппетит.

Первым правилом, впрочем, было: «Приходи».

— Вот так надо с людьми, — говорила Людка, помешивая котёл, в котором булькало что-то весёлое, с мясом, привезённым с утра из-за Топей. — Не просить. Не приказывать. Ставишь миску, и они сами идут.

— Ты это только что придумала?

— Нет. Двадцать лет придумывала. Просто тебе не говорила.

К середине декабря столовая принимала около ста человек в день. Из них человек сорок оставались: сначала на ночь, потом на неделю, потом совсем. Орвен вёл у них курсы по расстойке, Агафья читала лекции про ржаной хлеб, который, по её мнению, был единственным, достойным называться хлебом, а Бертина учила всех, как правильно ругаться, чтобы тесто не обиделось. Она утверждала, что этим владеет в совершенстве.

Король ходил как тень. Нет, не как тень: как человек, у которого впервые в жизни появилось расписание. Подъём в четыре. Колка дров. Печь. Разгрузка муки. Письма. Он научился стряхивать с рукавов муку одним движением, как это делала Людка, и однажды в сенях я услышала, как он говорит Дарену: «Передай ей, что у меня в замесе было ровно». Я не поняла, кому «ей». Потом поняла: он про тесто.

Мы почти не оставались вдвоём. Это получалось само собой: то Людка с половником, то девочки с очередной бедой, то Хлебница с историей, то Дед с просьбой. Но иногда, за полночь, когда все уже разбредались, мы сидели на кухне напротив друг друга, пили горячее молоко с мёдом и молчали. Не потому что нечего сказать. Просто так проще.

Однажды он сказал:

— Я думал, что после всего будет пусто.

— А не пусто?

— Нет. — Он покрутил кружку. — Шумно. Много. И я каждую минуту кому-то нужен. Я никогда не был нужен так, по мелочи. Подай, принеси, подержи.

— Вам не тяжело?

— Мне хорошо. — Он поднял глаза. — Это странно?

— Нет. Это называется «работа».

Он кивнул и чуть улыбнулся. Больше мы в тот вечер ничего не говорили, а наутро я заметила, что на моём столе кто-то оставил горячую лепёшку с маслом, завёрнутую в чистую тряпку. Без записки. Не вышло бы просить правильно, но кормить, оказывается, получалось.

Двадцатого декабря приехал ревизор.

Он явился утром, пока я стояла у печи с подносом булок и ругалась с Агафьей про соль. Карета у него была казённая, серая, без гербов, но со складным ящиком сзади, в котором, как потом выяснилось, лежали весы. Двое помощников выпрыгнули первыми, оба с папками, оба сухие, с одинаково кислыми лицами. Потом, не торопясь, спустился он. Невысокий, тощий, в чёрном длинном пальто, застёгнутом до самого горла, и в круглых очках, одно стекло у которых было чуть мутное.

На груди у него висел значок. Серебряные весы. Те самые, с оттиском.

— Хозяйка? — спросил он, не здороваясь.

— Допустим.

— Старший ревизор Совета по продовольственным делам Фирс. Имею предписание провести внеплановую проверку санитарного и хозяйственного состояния учреждения общественного питания.

Я поставила поднос. Медленно, чтобы не уронить.

Двадцать лет. Двадцать лет я ждала этого лица. Не конкретно этого, но этого типа: серого, застёгнутого на все пуговицы, с папкой, которая умеет находить грязь там, где её нет. Санэпидстанция. Роспотребнадзор. Люди, которые трогают пальцем верх шкафа.

— Проходите, — сказала я. — Только обувь вытрите.

Он оглядел двор. Длинный стол. Козу, жующую чьи-то перчатки. Ёжа, переходящего дорогу. Двух девочек на крыльце, одну в канцлерском сюртуке, другую в мужской рубахе до пят. Рыжего мальчишку, висевшего на ветке старой яблони вниз головой и о чём-то спорившего с воробьём. Дыру в крыше.

Я видела, как он записывает. Раз. Другой. Третий. Помощники за его спиной шуршали бумагой в такт.

— Отсутствует водосток, — бормотал он. — Козы на территории пищевого блока. Животное на кухне. Дети без надзора. Крыша с повреждениями.

— Это ёж, — сказала Ласка. — Его зовут Эмрик.

— Это нарушение, — сказал Фирс.

— Он не нарушает. Он спит.

Фирс посмотрел на неё поверх стёкол. Девочка не отвела глаз. Он быстро записал что-то ещё и, не меняя интонации, сказал:

— Кухню.

Мы прошли. Я показывала молча, а Людка шла за нами с половником, как конвойная, и дышала так громко, что слышно было через две комнаты. Фирс открывал шкафы. Заглядывал под столы. Проводил пальцем по подоконнику. Палец остался чистым, и это явно его не обрадовало.

— Печь, — сказал он.