— Тёплые, — сказала она. — Они просто тёплые. Не горячие.

— Ласка…

— Меня зовут Ласка, — сказала она и нахмурилась. — Или Алиена. Ой. Нет. Не Алиена. Я не знаю. — Она села на пол прямо в муку и закрыла лицо ладонями. — Марина, я ничего не помню. Только что мама пела. И что хлеб был.

Я опустилась рядом. Ноги больше не держали, да и не нужно было.

На лестнице кто-то осторожно кашлянул. Дарен стоял на верхней ступеньке, серый, с красными глазами, и смотрел на пустое место у ступицы. Король поднимался следом, держась за стену. Идриэль шла последней, и я увидела, что она не плачет, а просто стоит, прижав кулак к губам, и дышит ровно, как человек, который считает вдохи, чтобы не сломаться.

— Он велел передать, — сказал Дарен хрипло. — Что под кроватью ёж.

— Слышала, — сказала Идриэль. Помолчала. — Я знаю. Я его видела в сентябре. Думала, что мне кажется.

Больше никто ничего не говорил. Король подошёл, медленно опустился на колени рядом с Лаской и протянул руки. Она посмотрела на него долго и серьёзно. Потом, не сказав ни слова, ткнулась лбом ему в плечо, как тычется щенок, и затихла.

Я смотрела на камешек в ладони. Он чуть дрогнул, будто устроился поудобнее.

— Вы слышали, — тихо сказал Тормин. Он поднялся последним, и в руках у него была та самая корзина. Лопнувшая буханка в ней опала, и из неё торчал уже не камень, а просто хлеб, обычный, чёрствый. — Все печи на сто вёрст. Они ответили. Я записал время.

— Тормин.

— Да, госпожа?

— Не надо сейчас писать.

Он посмотрел на свою пустую папку, которой у него не было, потому что она осталась на кухне, и опустил руку.

— Простите, — сказал он. — Привычка.

Внизу, под нами, в зале, загудели голоса. Серые, королевские стражники, конюхи, все, кто сидел на полу с хлебом в руках. Кто-то запел. Нестройно, вполголоса, без слов, просто тянул одну ноту, и к нему присоединился второй, потом третий. Я не сразу поняла, что это за мелодия. Потом поняла: «спи, мой ёжик, не колись».

Бертина поднялась по лестнице последней, держась за бок. Остановилась на площадке, обвела всех мутным, усталым взглядом, поглядела на камешек у меня в руке и хрипло сказала:

— Ну, значит, теперь у нас и в печи, и на кухне, и в кабинете. Полный комплект.

— Бертина.

— Что, госпожа?

— Ты дрожишь.

— Холодно, — сказала она с достоинством. — Я в чужом плаще.

Я рассмеялась. Не знаю почему. Смех шёл как кашель, как слёзы, как всё сразу, и Бертина, глядя на меня, тоже начала, и Дарен, и, к моему изумлению, Тормин, тихонько, в кулак, будто боялся, что его услышат. Король не смеялся. Он держал Ласку, которая уже спала, раскрыв рот, и смотрел поверх её головы на меня. Лицо у него было мокрое, и он не вытирал.

Камешек в моей ладони снова дрогнул, и на этот раз я точно почувствовала: он тёплый, и он ждёт.

Не меня, поняла я. Утра. Печи. Кого-нибудь, кто завтра в шесть, когда в доме ещё темно, встанет и бросит в тесто щепотку соли.

Я сжала его в кулаке и посмотрела на окно под потолком. Там, за мутным стеклом, на самом краю неба, чуть-чуть, одной полоской, уже светлело.

А из-под лестницы, из-за мешков, в углу, куда никто не заглядывал, вдруг раздалось тихое, деловитое фырканье.

Маленький, колючий, очень настоящий ёж вышел на свет лампы, посмотрел на нас чёрными бусинками глаз и, не торопясь, направился к хлебным крошкам.

Глава 21

Утром всё оказалось мельче, чем ночью. Так бывает после больших событий: смотришь на место, где решалась судьба королевства, и видишь мешки с мукой, лужу на полу и чью-то забытую варежку.

Мы спускались по одному. Ласку нёс король. Она проснулась на лестнице, посмотрела на него с высоты его плеча и сказала: «Ты колючий». Он спросил, где колючий. «Подбородок». Кейрен потрогал щетину, очень серьёзно, как проверяют, правда ли.

Ёж шёл за нами. Сам, никем не званый, по мокрой траве, с достоинством человека, которого пригласили, но забыли предупредить. Бертина пыталась его отогнать, потом сунула ему корку, потом смирилась.

— Он наш, что ли? — спросила она.

— Не знаю, — сказала я.

— Государев?

— Вальтаров, — тихо сказала Идриэль. Она шла позади, с пустым мешком, который так и не выпустила из рук. — Только тот остался в столице. Три дня пути. Это не может быть он.

— Тогда чей?

Она пожала плечами и больше ничего не сказала. На лице у неё было то выражение, какое бывает, когда человек решил не плакать до вечера и честно держит слово.

Топи при дневном свете выглядели просто болотом. Туман сполз, остался только запах гнили и сладковатый дух чего-то цветущего в самом конце ноября, что мне сильно не понравилось, но я не стала говорить вслух. У меня в кармане лежал камешек. Он тёплый. Время от времени внутри что-то поскрёбывало, коротко и вежливо, как стучат в дверь люди, которые не хотят беспокоить.

Король поравнялся со мной на третьей версте. Ласка опять спала у него на плече, пустив слюну на воротник, и он нёс её так бережно, словно в руках был полный до краёв стакан.

— Вы молчите, — сказал он.

— Думаю.

— О чём?

— О том, что Вальтар теперь в камне, камень у меня в кармане, а я сижу и ничего не чувствую. — Я помолчала. — Вернее, чувствую, что хочу есть. Это плохо?

— Это нормально. — Он чуть улыбнулся. — Первое, что говорят люди после боя, это «хочу есть». Вторым идёт «хочу домой». Третьего я не помню.

— А у вас было что-то третье?

— Было. — Он смотрел на дорогу. — Не скажу. Это не для утра.

Мы шли молча. Потом он добавил, не меняя голоса:

— Я хотел сказать вам, что вы правы. Тогда, у печи. Про бухгалтерию. Я подставлял спину тем, кто стоял сзади. А спереди у меня были те, кого я боялся обидеть, и их я слушал внимательнее. Это тоже ошибка.

— Вы мне сейчас что, исповедуетесь?

— Нет. Я вам просто сообщаю.

— Хорошо сообщаете.

— Стараюсь.

Он вдруг остановился. Ласка во сне подвинулась, поправила руку, и он подождал, пока она устроится.

— Марина.

Вот так, по имени. Без «госпожи» и без «Алиены». Я почему-то ждала, что это будет звучать неловко, как незнакомая обувь, но получилось странно ровно. Будто он давно его примерял.

— Что?

— Не уходите.

— Куда?

— Куда-нибудь. В камень, в другой мир, в столицу. Просто... — Он осёкся. Подбородок у него дёрнулся. — Простите. Не умею просить правильно.

— Знаю. Уже говорили.

— Но я учусь.

— Заметно, — сказала я. — Прогресс огромный. Две недели назад вы вообще ничего не просили.

— Три дня назад.

— Целых три дня. Вечность.

Он засмеялся, тихо, в плечо Ласке, и это был первый раз, когда я услышала его смех без всякой экономии. Мне стало тепло до самых пяток, и я быстро отвернулась и стала смотреть на ёжа, который в этот момент очень сосредоточенно нюхал мёртвую кочку.

Дом показался к полудню. Серая крыша, дыра в ней, как всегда, с чёрной заплаткой неба, дым над трубой. Дым. Ровный, густой, а печь я оставила, когда уходила. Бертина остановилась как вкопанная.

— Госпожа, — сказала она. — Я же не топила.

— Орм?

— Он сидит в кабинете. Он не умеет.

— Тогда кто?

Мы переглянулись. Король передал Ласку Дарену, бережно, с рук на руки, и тот принял её, как принимают младенца и бомбу одновременно. Король положил ладонь на меч. Идриэль вдруг побледнела и сказала так тихо, что я скорее прочла по губам, чем услышала:

— Отец.

Во дворе стояла карета. Не чёрная, не облезшая, как у короля, а тёмно-синяя, строгая, с серебряными накладками, без единого герба: у этого человека герб был не нужен. Лошади в упряжке стояли спокойно, напоенные и вычищенные. Серых людей не было. Стражи не было. Не было даже кучера. Только на крыльце сидела одна из коз и методично, с выражением глубокой озабоченности, жевала чью-то перчатку.

— Он приехал один, — прошептала Идриэль. — Он никогда не ездит один. У него спина.