— Архив, — сказал он. — Там печатают указы. Подвалы закрыты со времён моего деда. Ключи только у канцлера и у главного архивариуса.

— Канцлер сидит на крыльце с ежом.

— Тогда сначала к нему.

Канцлер выслушал нас, не двигаясь. Ёж у него на коленях чуть шевельнулся, но не свернулся и не заколол. Я заметила, что рука канцлера лежит на его спине уже совсем привычно.

— Подвалы, — сказал он. — Да. Это было при моём отце. Строили богадельню, нашли ящик с рунами, вскрыть не смогли. Закопали обратно, поставили склад. Потом ещё склады. Потом архив. — Он помолчал. — Печать на нижнем ярусе стоит с тех пор. Её меняют раз в пять лет. Печатники. Они не знают, что печатают.

— Кто сейчас там работает?

— Старший печатник Орвен. Два подмастерья. Одна женщина, из недавних. Ирма, кажется.

Я не вздрогнула. Просто стало очень тихо внутри.

— Откуда вы знаете, что она из недавних?

— Я подписывал назначение. — Он посмотрел на меня и вдруг прищурился. — Вы её знаете?

— Нет.

— Но?

— Но она в опасности.

Он не стал спрашивать. Достал из внутреннего кармана перстень с печатью, тяжёлый, серебряный, снял с пальца и протянул мне.

— Это пропустит вас в любую дверь города. Если архивариус вздумает спорить, скажите, что канцлер лично приказал открыть нижний ярус. Если не поверит, пусть пошлёт ко мне.

— А вы?

— А я останусь здесь, — сказал канцлер. — Кто-то должен приглядывать за печью, пока вы ездите.

— Вы не умеете печь.

— Научусь. — Он слегка улыбнулся одним уголком. — Мне сказали, что без расчёта выходит лучше. Постараюсь не считать.

Через час карета была готова. Дарен, как ни странно, вызвался править: сказал, что у него руки помнят. Король не спорил. Идриэль влезла внутрь, не дожидаясь приглашения, и устроилась в углу с книгой, которой у неё минуту назад не было.

— Вы что делаете? — спросила я.

— Еду.

— Зачем?

— Затем, что вы будете спорить с архивариусом, а мой отец ему подпись ставил, а я знаю его лично. — Она не подняла глаз от страницы. — Он боится меня с детства. Один раз я прочла ему вслух приказ о штрафах за опоздание. Он плакал.

Ласка стояла на крыльце и смотрела на нас. Я присела перед ней.

— Я вернусь.

— Я знаю.

— Ты останешься с Бертиной.

— Я знаю. — Она помолчала. Потом вынула из рукава что-то маленькое и протянула мне. — Это для тебя.

Я развернула. Платок, плетёный из ниток тулупной тряпки, кривой, неровный, с одним узлом посередине. Серый.

— Для Бертины, — сказала я. — Ты же ей плела.

— Бертина получила. Это второй. — Ласка серьёзно кивнула. — Он для той, которую ты едешь спасать. Она замёрзла.

Я сжала платок в кулаке.

Карета тронулась с места, когда над двором уже светлело. Я смотрела в заднее окошко: дом, дым над трубой, стол, на котором ещё лежали остатки хлеба, люди, спящие вповалку на брёвнах, и маленькая фигурка на крыльце, которая махала мне, не поднимая руки выше пояса. А рядом с ней, по колено в снегу, сидел чёрный ворон и смотрел нам вслед круглым внимательным глазом.

Три дня до столицы. Ирма, которой нет в этом мире, и голодный камень под её ногами.

Кейрен сидел напротив. Молчал. Потом сказал:

— Вы дрожите.

— Нет.

— Дрожите.

Он стянул свой плащ и накинул мне на плечи. Тяжёлый, пахнущий дорожной пылью и полынью, как в тот первый день на кухне. Я хотела возразить и не смогла.

— Спите, — сказал он. — Я разбужу.

— Не уснуть.

— А вы попробуйте.

Я закрыла глаза. Карета качнулась на повороте. Где-то далеко-далеко, под колёсами, под дорогой, под землёй, что-то огромное и очень древнее тихо повернулось во сне.

И позвало меня по имени.

Глава 28

Дорога на юг съела три дня, и ни один из них я не запомнила целиком. Помню кусками, как память Алиены в первое утро: придорожный трактир, где хозяйка обсчитала нас на две монеты и получила от Идриэль лекцию о тарифах; мост, под которым стоял лёд, серый, с прожилками, как несвежее сало; Дарен на козлах, не сказавший за сутки ни слова, только изредка трогавший рукой место на груди, где раньше, наверное, лежало что-то важное.

Король научился править лошадьми к концу второго дня. Не хорошо, но так, что карета ни разу не легла на бок. Он гордился этим молча и очень заметно.

А ночами меня звали.

Не голосом, голос я бы поняла. Это было похоже на то, как в детстве, в чужой квартире, просыпаешься от ощущения, что в комнате кто-то стоит и ждёт, пока ты откроешь глаза. Я открывала. Никого. Только Кейрен, дремлющий напротив, с подбородком на груди, и Идриэль, читающая при свече, которую она загораживала ладонью, чтобы не мешать.

— Вам снится? — спросила она на вторую ночь, не поднимая глаз.

— Не снится. Зовёт.

— Что именно?

— Не слова. Скорее… запах. Знаете, когда проходишь мимо булочной на рассвете, и вдруг понимаешь, что хочешь есть, хотя только что поел?

— Знаю. — Она перевернула страницу. — У нас в библиотеке про это писали. «Голод первого камня». Считалось, что это метафора.

— А теперь?

— А теперь я не уверена, что в этих книгах хоть что-то было метафорой.

Столица встретила нас дымом.

Не пожаром: печным. Тысячи труб, и над каждой серая струйка, и ни одна не шла ровно. Колебались, вздрагивали, будто весь город дышал с перебоями. На заставе стражник заглянул в карету, увидел перстень канцлера и побелел. Король откинулся в тень, накинув капюшон, и мы проехали, не назвав его имени.

Архив стоял в центре, на холме, огромный, серый, с колоннами, которые никого не поддерживали. Мы оставили карету в переулке. Дарена я попросила ждать, он кивнул и остался с лошадьми, и в этом кивке было что-то такое, что я не стала спрашивать.

Главный архивариус оказался маленьким сухим человечком с пенсне и таким выражением лица, будто он только что откусил лимон и обнаружил, что это не лимон. Увидев Идриэль, он действительно побледнел. Увидев перстень, побледнел ещё сильнее. А когда король откинул капюшон, тихо сел на стул, который, по счастью, оказался позади.

— Государь, — выдохнул он. — Вы же… Совет объявил…

— Совет много чего объявил, — сказал Кейрен. — Нижний ярус. Сейчас.

— Но печать…

— Какую печать вы имеете в виду? Ту, что ставят раз в пять лет, не понимая, что печатают?

Архивариус открыл рот. Закрыл. Достал из жилета связку ключей и принялся их перебирать, и пальцы у него так дрожали, что один выскользнул и звякнул на мраморе.

Лестница вниз была длинной и холодной. Мы шли втроём: я впереди, потому что ключ на груди тянул, как собака на поводке, король и Идриэль за мной. Стены сменились: гладкий мрамор, потом грубый кирпич, потом просто камень, неотёсанный, сырой, с белыми потёками соли. Пахло уксусом. Резко, кисло, и ещё чем-то сладковатым, как палёная шерсть.

Я узнала этот запах раньше, чем увидела дверь.

Дверь была обычная, деревянная, с железными накладками. На ней висела печать. Не замок: именно печать, сургучная, тёмная, с оттиском весов, размером с мою ладонь. А под ней, на корточках, с ведром и зубной щёткой, спиной к нам, сидела женщина в сером переднике и тёрла ржавчину на петле.

— Ирма, — сказала я.

Она не обернулась. Щётка замерла.

— Я не отвечаю за этот ярус после шести, — сказала она глухо. — Если вы из магистрата, приходите утром. Если из Совета, предъявите бумагу. Если…

— Ирма.

Она обернулась.

Я никогда её не видела. Это нужно сказать честно. Я не знала её лица, не знала, какого цвета у неё глаза, какая у неё привычка поджимать губы. И всё же узнала сразу: по тому, как она держала левую руку, чуть на отлёте, неживо, как держат что-то, что уже не слушается. По морщинке между бровей. По тому, как на меня посмотрели глаза человека, который давно не ждёт, что его позовут по имени.

— Откуда вы знаете, как меня зовут? — спросила она.