— Люди, — сказала Идриэль.

Голос у неё был негромкий, но на площади стало слышно каждый вдох.

— Я не умею говорить речи. Я умею читать. И в одной книге я прочла такое: что хлеб это не товар. Что он принадлежит тому, кто голоден. Вы все это знаете. Вам не надо читать. — Она улыбнулась криво. — Поэтому речи не будет. Будет просто. Сегодня Первые Огни. Мы не зажигаем камней. Мы ставим печи. Кому нужна помощь, подходите. Мы покажем. Совет расформирован, мой отец и дядя в нём больше не нужны. Корона лежит в сундуке. Король…

Она замолчала. Посмотрела на Кейрена.

— Король, — продолжила она, — в отпуске. Бессрочном.

Над площадью прошёл смешок, тёплый, не злой. Кейрен рядом со мной густо покраснел.

— Она вас только что сняла с должности, — шепнула я.

— Я знаю. Это лучшая сделка в моей жизни.

Идриэль спустилась с подставки. Люди начали подходить к горе, брать по куску, передавать другим. Никто не толкался. Тарвин стоял в стороне, и я увидела, как к нему подошёл старик, чужой, незнакомый, и сунул в руку краюху. Тарвин посмотрел на хлеб, потом на старика, потом очень осторожно, как берут то, что могут разбить, откусил.

Я отвернулась. Это было не для моих глаз.

И тут из кармана канцлера, из-под фартука, донёсся звук. Тихий, ясный, как капля в пустом ведре. Стук. Раз. Потом ещё. Потом так много, что все, кто стоял рядом, замолчали.

Вальтар остановился. Медленно, будто боясь спугнуть, достал из кармана камешек. Серый, гладкий, с красной прожилкой. Он держал его на раскрытой ладони, и камень светился. Не красным, не золотым, а тем самым светом, который я видела в глубине арки.

— Отец, — сказал камень.

Голос был ясный. Не из-под воды, не издалека. Здесь. На площади.

Канцлер не ответил. Не мог.

— Отец, я слышу. Всех. Весь город. Они поют.

И правда: площадь тихонько запела. Без слов, без мотива, просто тянула одну ноту, ровную, как ровно дышит спящий ребёнок. Кто-то подхватил, кто-то мычал, кто-то просто шевелил губами. Но нота шла, и я слышала в ней «спи, мой ёжик, не колись», пусть никто не знал слов.

Камень в ладони канцлера вспыхнул.

Не ярко: мягко, по-домашнему. И на его месте, прямо в воздухе, над ладонью, возникла фигура. Прозрачная, как пар над горячим хлебом. Круглое лицо, добрые усталые глаза, мучное пятно на рукаве. Он улыбался растерянно, как человек, которому наконец позволили вернуться и он не знает, что говорить.

— Эмрик, — прошептал Вальтар.

— Прости, что долго. Я там заблудился. Там много комнат.

Тарвин опустился на колени прямо на мостовую. Идриэль зажала рот ладонью. Дарен, стоявший рядом со мной, тихо сказал «о боже» и отвернулся.

Фигура дрогнула, стала плотнее. Я видела, как у неё появляются руки, настоящие, с мозолями от книг и с пятнами чернил на пальцах, как собирается ткань рубахи, как проступает обычное, мягкое, живое лицо.

Он был человеком. Но не совсем. Тёплый, как печь. Лёгкий, как хлебный мякиш. Если бы ветер дунул чуть сильнее, он бы рассыпался. Но пока он стоял, держась за руку отца, и смотрел на сестру, на брата, на гору хлеба, и по щекам у него текли слёзы, а он смеялся и говорил:

— Там, внизу, под кроватью… Идри, ты ёжика кормишь?

— Ем-м-м… — выдавила Идриэль, всхлипывая и смеясь. — Кормлю! Он потолстел! Он спит на твоей подушке!

— Правильно. — Эмрик вытер лицо рукавом. — Я его так и учил.

Он повернул голову. Нашёл меня глазами. Через всю площадь, через сотни людей, через дым и огонь факелов.

— Марина, — сказал он. — Спасибо за хлеб.

Я хотела ответить, но горло сжалось. Кейрен стоял рядом и держал меня за руку, и я не помнила, когда он взял.

А хлеб на площади начал светиться. По одному, по два, по десять, всё золотее, всё ярче, и в этом свете люди стояли, не двигаясь, как стоят дети на утреннике, когда зажигают ёлку.

Глава 51

В столице мы пробыли ещё неделю.

Это не было запланировано. Просто после Первых Огней всё как-то пошло само. Эмрик остался: не навсегда, а как получится. Он мог находиться в доме, пока рядом пекли хлеб, и исчезал, когда печь остывала. Лекари из столицы три дня пытались его осмотреть и сошлись на том, что это «явление, не требующее вмешательства». Канцлер купил ему трость, потому что иногда, говорил он, ему нужно за что-то держаться. Тарвин начал учиться готовить пирог с капустой и получал за это от младшего брата критику такой беспощадности, что соседи приходили слушать.

Орвен остался в архиве, на нижнем ярусе, при колыбели. Мы привезли ему одеяло и фартук. Он сказал, что теперь ему не нужна ни печать, ни щётка, только скамеечка и кружка чаю. Колыбель гудела над ним добрым, довольным басом, и мне казалось, что она тоже растёт: не камень, а что-то другое, живое, с лицом.

Тормин остался с книгами. Он сидел в библиотеке на третьем ярусе под нижним и переписывал семь томов Хранителей, которые, как выяснилось, нужно было не прятать, а читать. Каждый день он присылал нам по ворону маленькую записку. Одна из них была такая:«Госпожа Марина, сегодня я не считал. Не знаю, как это вышло. Т.»

В последний вечер мы с Кейреном вышли на крышу архива.

Это была его идея. Сказал: «Хочу показать вам город». Мы поднялись по узкой лестнице, перелезли через люк и оказались на плоской свинцовой крыше, нагретой за день. Закат тянулся над городом долгой багровой полосой, и под ним лежали крыши, трубы, дымы, тысячи дымов, и все шли прямо, ровно, как нитки.

— Много, — сказала я.

— Двенадцать тысяч, — сказал Кейрен. — Печей. Орм посчитал вчера. Он плакал.

— Орм всегда плачет.

— Он говорит, что цифры идут вверх.

Мы сидели рядом, свесив ноги с карниза. Внизу, на площади, всё ещё кто-то пел, но тише, устало, почти по-домашнему.

— Марина.

— Да?

— Вы ведь не вернётесь сюда. Жить.

— Нет.

— Я знал. — Он кивнул, и в голосе не было горечи. — Я хотел сказать. Если вам нужно, я уеду с вами. Если не нужно, я приеду к вам. Если не получится ни то ни другое, я буду писать. Плохие письма. Очень плохие. Но регулярно.

— Вы уже пишете плохие письма.

— Вы читали?

— Все.

— И?

— Мне нравятся.

Он повернул голову. Закат лежал у него в глазах двумя маленькими пожарами, и я подумала, что надо бы что-то сказать красивое, хотя бы раз, а получилось, как всегда:

— У вас на щеке мука.

— Где?

— Тут. Нет, левее.

Он потёр. Не там. Я достала из кармана платок, тот самый, серый, кривой, с узлом, который отдала Ирма на прощание: «Он мне больше не нужен, у меня теперь тёплые руки», и осторожно вытерла ему щёку. Он замер, как замирает человек, когда его касаются слишком неожиданно и слишком правильно.

— Вот, — сказала я.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы сидели. Молчали. Но это было уже совсем другое молчание, не то, в котором прятались от страха, а то, в котором находились. Как находятся в доме.

Внутри, где-то глубоко под рёбрами, тихо пошевелилась Алиена. Я не слышала слов. Просто почувствовала: она улыбается. Тоже тихо, по-новому, как человек, который слушает и не торопит.

— Ты не против? — спросила я шёпотом, самой себе.

Ответ пришёл не словом, а теплом, как приходит тепло от печи, когда открываешь заслонку. Мягким, ровным, ободряющим. Против не была.

Я наклонилась и поцеловала его. Коротко, сухо, неумело, как делает человек, который многое умеет, кроме этого. Он не ответил сразу, замер, потом очень осторожно, словно проверяя, не обожжётся, положил ладонь мне на затылок.

Внизу, на площади, кто-то свистнул. Потом засмеялся. Потом десятки голосов, не зло, не пошло, а просто так, как смеются люди, которым хорошо.

— Это ваши подданные, — сказала я, отстранившись.

— Бывшие.

— Нет такого слова.

— Я ввёл.

Он улыбнулся целиком.

Глава 52

Домой мы ехали в апреле.