— Ты колючая, — сказала Ласка.

— А ты тёплая.

— Это ничего?

— Это хорошо, — сказала Корочка и сделала один шаг. Ласка сделала второй. Третий они сделали вместе.

Бертина вынырнула откуда-то из-за печи, всплеснула руками, заохала, потащила обеих внутрь, обещая кашу, ванну и два тулупа. Орвен слез с козел, неловко, держась за поясницу, и постоял посреди двора, озираясь. На лице у него было то выражение, с каким заходят в дом, который снился.

— Ну, — сказал он негромко. — Где у вас тут закваска?

Я показала. Он заглянул в кадку, принюхался, макнул палец, попробовал. Помолчал.

— Хорошая, — сказал он. — Живая. Только вы её переморозили зимой, вот здесь, по краю, видите? Это не страшно. Сейчас подкормим.

— Вы останетесь?

— Если позволите.

— Печей три. Работы на десятерых.

— Я двенадцать лет отработал в цеху на четыре смены, — сказал Орвен. — Не испугаете.

Я вытерла руки о передник, который на мне наконец был, и пошла к печи. Камень в ней гудел ровно, золотисто. В кармане лежали два камешка, большой и маленький, и осколок, который Орвен вернул мне на лестнице, и все три тихо, согласно стучали, будто спорили, кто первый получит горбушку.

Бертина дёрнула меня за рукав.

— Госпожа. Вас ждут.

— Кто?

— Там, в кухне. — Она понизила голос. — Женщина какая-то. Приехала вчера ночью, одна, верхом. Говорит, что вы её знаете. Сидит и молчит. Только на ваш передник смотрит.

— Как её зовут?

— Не говорит. — Бертина нахмурилась. — Но руки у неё, госпожа, как у вас. Белые от муки до локтей. А мы ей муки не давали.

Я вошла в кухню.

За столом, на той самой лавке, где я проснулась в первое утро, сидела женщина лет шестидесяти, в чужом тёплом платке, с крупным усталым лицом и короткими, честными ногтями. Перед ней стояла чашка с чаем, к которой она не притронулась. Она подняла глаза, и в кухне вдруг очень ясно запахло мокрым кафелем и подсобкой.

— Мариша, — сказала Людка с раздачи. — Ну наконец-то. А то я тут три недели ищу, где ты спряталась.

Глава 34

Я стояла в дверях и не могла сообразить, что делать с руками. Они у меня сами поднялись к лицу и опустились. Людка наблюдала за этим с тем выражением, с каким двадцать лет наблюдала, как я перебираю накладные.

— Ты чего застыла? — сказала она. — Иди сюда. Или мне подойти? У меня колени.

— Как ты…

— На телеге. Потом на лошади. Лошадь, между прочим, злая, зараза, кусается. — Она кивнула на окно. — Вон та, гнедая.

Я села напротив. Лавка скрипнула знакомо. Людка пододвинула мне свою чашку, я отхлебнула: чай был крепкий, с чем-то горьким, и я вдруг поняла, что это полынь.

— Ты умерла? — спросила я.

— Не знаю. — Она пожала плечами, широкими, привычными. — Я тебя в подсобке нашла. Ты лежала, яйца кругом разбитые, я наклонилась, и всё. Очнулась в канаве. Мужик какой-то везёт телегу, спрашивает, чего я в нижнем белье. Я ему: какое белье, я в халате. А халат, представляешь, здешний.

— Три недели?

— Месяц почти. Я по деревням ходила. Все про печь на севере говорили, про хозяйку, у которой хлеб без дрожжей. Я сразу поняла: Мариша. Больше некому.

— Ты меня всегда считала зазнайкой.

Людка посмотрела на меня долго. Потом полезла за пазуху и достала что-то завёрнутое в платок. Развернула. Корки. Три чёрные, засохшие хлебные корки, потёртые на сгибах.

— Двадцать лет носила, — сказала она. — Думала, чёрный день будет. А он, оказывается, вот. Тут и корки не нужны. — Она вздохнула. — Я тебя не зазнайкой считала. Я тебе завидовала. Ты всё умела, и тебя все слушались. А я только считала.

— Людка…

— Помолчи, дай договорить. — Она вытерла нос тыльной стороной ладони. — Я теперь поняла, что от счёта толку нет. Мне девочка сказала. Босая, на печи. Говорит: «Положи корки в печь, они давно ждут». Я не поверила. А она так посмотрела…

Я повернула голову. В дверях стояла Ласка и невозмутимо жевала мякиш.

— Они правда ждали, — сказала она. — Двадцать лет.

Людка встала. Тяжело, с кряхтением, подошла к печи. Постояла. Потом очень медленно, одну за другой, положила корки на золотистый камень.

Они не обуглились. Потемнели, потом порозовели, как свежие, и по кухне поплыл запах, от которого у меня защипало в носу: столовая в шесть утра, пар от котлов, кафель, и Людкин голос, ругающийся на поставщика молока.

— Ну вот, — сказала Людка, не оборачиваясь. — Теперь, говорят, мне тут работа найдётся?

— Печей три, — сказала я. — Работы на десятерых.

— Тогда я на раздачу.

— У нас нет раздачи.

— Будет.

Она повернулась, и впервые за все годы я увидела, как Людка улыбается: криво, неумело, словно учится.

За окном всходило солнце. Во дворе кто-то уже месил тесто, кто-то смеялся, Бертина на кого-то кричала. В кармане три камешка стукнули разом.

А на подоконнике, там, где сидел когда-то ворон, лежало письмо. Я не видела, кто его принёс. Бумага плотная, с водяным знаком, почерк знакомый, неровный, быстрый.

«Марина. Первый день. Испёк. Получилось несъедобно.Тарвинсъел и сказал, что вкусно. Я не поверил, но приятно. К.»

Я прочла дважды, сложила вчетверо и спрятала на груди, рядом с ключом.

Ключ был тёплый.

Глава 35

К обеду Людка уже командовала.

Я не заметила, как это случилось. Только что она стояла у печи с корками в ладонях и неумело улыбалась, а теперь во дворе выстроилась очередь, ровная, как на заводской проходной, и она орудовала половником, которого ни у кого не просила.

— Вы, гражданин, куда без миски? Бертина, дай ему миску. Нет, не эту, у этой скол. Женщина с ребёнком вперёд. Дед, вы вторично пытаетесь, я всё вижу.

Дед с тремя зубами, который, кажется, прижился, не обиделся. Отошёл в хвост и стал ждать с видом человека, которого наконец-то поставили на место и которому от этого спокойно.

— Она страшная, — шепнула мне Бертина. — Госпожа, она же всех построила за час.

— Это талант.

— Мне она нравится. — Бертина понизила голос ещё. — Только я ей пока не скажу.

Я оставила их и пошла искать Тормина. Он нашёлся за сараем, на том же месте, где плакал в ту ночь: сидел на бревне, босой, с блокнотом канцлера на коленях. Сапоги ему так никто и не вернул. Один Дарен привёз из столицы пару стоптанных, но Тормин поблагодарил и поставил их под лавку, как музейный экспонат.

— Покажите ещё раз, — сказала я.

Он не стал спрашивать, что именно. Раскрыл блокнот на странице, где чернила расплылись от слёз, и протянул.

«Он не умер. Он ждёт у ворот».

— Вы сказали, что не помните, как писали.

— Не помню. Рука сама.

— А тринадцать лет назад? Когда вы переписывали страницу двадцать девять. Вам кто-нибудь что-нибудь говорил?

Тормин потёр лоб. Я видела, как он роется в себе, как в картотеке, перебирает ящики, один за другим, и каждый пуст.

— Господин Рейн, — сказал он медленно. — Он вызвал меня в кабинет. Накануне. Сказал: «Если со мной что-нибудь случится, не ищи тетрадь, она сама найдёт». И ещё… — Он замолчал.

— Ещё?

— Он улыбался. Я тогда подумал, что он шутит. Он никогда не шутил, а тут вдруг подмигнул и сказал: «У меня, Тормин, ворота плохо закрываются. Всё время распахиваются, зараза».

Я встала с бревна. Ключ на груди дёрнулся, как удочка, на которую села рыба.

— Ворота, — повторила я.

— Госпожа?

— Бертина говорила, что ворота не открывались с осени. В первый день, когда приехала карета. Она сказала: «Скрипят, которые не открывались с осени». Вы слышали?

— Я их видел, — сказал Тормин. — Обычные, дубовые, у въезда.

— А другие?

— Какие другие?

Я не ответила. Я шла через двор, и по дороге ловила за рукав того, кто попадался: Орвена, который учил Агафью подсаживать тесто и ругался на неё с нежностью; Ирму, сидевшую на ступеньках и впервые в жизни ничего не драившую; Ласку и Корочку, которые уже успели поссориться из-за ежа и помириться. Дарена, чинившего упряжь.