Таскал. С радостью.

Я стояла на крыльце и понимала, что у меня нет ни плана, ни мисок, ни муки на такую ораву. Двадцать лет в столовой научили одному: любая очередь рассасывается, если дать людям занятие. А если не дать, она начинает думать.

— Так, — сказала я громко. — Кто из вас печёт?

Молчание. Потом из третьей кучки несмело поднялась рука. Потом ещё одна. Потом сразу десять, и я поняла, что спросила не то: печёт каждая вторая баба в этом краю, просто никто не называл это ремеслом.

— Хорошо. Кто печёт и боится, что выходит плохо?

Руки поднялись все.

Я засмеялась. Не удержалась. Стоял двор, полный людей, которые годами считали, что их хлеб никуда не годится, и притащили этот хлеб через двадцать вёрст снега, потому что им приснилось.

— Тогда несите сюда, — сказала я. — Всё, что принесли. На длинный стол. Бертина, скамьи!

— Где я вам столько…

— Из сарая. Доски, козлы, что найдёшь. Дарен, помогите ей. Орм, мерить сколько вас тут, нельзя, это приказ.

— Я уже, — виновато сказал Орм из-за моего плеча. — Шестьдесят три. С детьми шестьдесят девять.

— Орм.

— Молчу.

Стол вышел кривой, из пяти досок и двух дверей, снятых с петель в кладовой. Тормин накрыл его скатертью канцлера, ругаясь вполголоса, что это государственный предмет. Канцлер, сидевший на крыльце с ежом, милостиво кивнул: пускай.

Хлеб ложился на скатерть, и я не могла на него смотреть без слёз, а плакать было некогда. Чёрные краюхи, серые лепёшки, один пирог с капустой, перекошенный, как пьяный. Круглые караваи с землистой коркой. Кто-то принёс баранки, нанизанные на лыко. Кто-то отварную репу, потому что хлеба не было, а прийти с пустыми руками было стыдно.

Я приняла и репу. Вышла и положила её в центр, на самое видное место.

Король вышел последним. Он стоял на пороге, в синем камзоле, который где-то откопал Дарен, и смотрел на стол с таким лицом, какого я у него не видела: не тревожным, не вежливым, а просто растерянным. Как человек, которому показали карту его королевства, и она оказалась не такой, как в кабинете.

— Здесь нет ни одного камня, — тихо сказал он мне. — Я проверил. Нет ни одной закладки. Это просто хлеб.

— Это и есть закладка, — ответила я.

— Я думал, нужно…

— Что?

— Не знаю. Что-то большее.

— Есть, — сказала я. — Но начинается с этого.

Мы ели стоя, прямо у стола, отламывая от чужого, угощая своим. Староста из Малых Бродов, тот самый старик с тремя зубами, оказался вовсе не старостой, а просто дедом. Старостой была женщина лет пятидесяти, широкая, с красными руками, по имени Агафья, и она на второй минуте поймала меня за рукав.

— Хозяюшка. Ты их учить будешь?

— Кого?

— Всех. Мы ж не умеем по-вашему. Нам во сне сказали, что надо, а как, не сказали.

— А как вы пекли до этого?

— Да как мать учила.

— И как мать пекла?

— Хорошо, — сказала Агафья и вдруг замолчала. На лице у неё что-то сдвинулось, будто она впервые услышала собственные слова. — Хорошо пекла. Я просто забыла.

Я не стала объяснять. Просто положила ей в ладонь кусок хлеба из её же деревни, который она не узнала.

Ласка, с набитым ртом, сидела на краю стола и болтала ногами. Её никто не трогал и никто не расспрашивал: люди смотрели на неё мельком, с каким-то суеверным уважением, и тут же отводили глаза, как от иконы в чужом доме. Только дети подходили. Один, лет пяти, рыжий, подёргал её за рукав и спросил, почему у неё ноги розовые.

— Потому что тёплые, — сказала Ласка.

— А у меня серые.

— Это ничего. Они отогреются.

Он подумал и удовлетворённо кивнул. Ушёл.

К сумеркам хлеб почти кончился, а люди не расходились. Расселись на земле, на брёвнах, на перевёрнутых вёдрах, и кто-то тихонько, без слов, завёл ту самую мелодию, которую пели ночью на мельнице. Я не знаю, кто научил. Может, никто. Может, она просто висела в воздухе, как запах.

Я отошла к колодцу. Нужно было побыть одной, хоть минуту. Достала камешек, тёплый, ровно пульсирующий, и положила на ладонь.

— Эмрик, — позвала я шёпотом.

Тишина. Потом, издалека, из самой глубины, донеслось:

— Я слышу. Я много слышу. Тут шумно.

— Простите. Это деревни пришли.

— Нет, это здорово. Это… — Он запнулся. — Знаете, Марина, я кое-что понял. Здесь, в камне. Их там много, тех, кто до меня. Они рассказывают.

— Что?

— Про первый камень. Тот, что закопан. Он не погас. Его закопали живым, потому что он пел слишком громко. Люди испугались.

— Где?

— Под архивом. Там, где теперь печатают указы.

Я закрыла глаза. И вдруг увидела то, чего не должна была видеть: серые стены, лестницу вниз, женщину с нервными руками и щёткой в уксусе. Она стояла спиной ко мне и тёрла замок на каменном ящике, а ящик был тёплый.

— Ирма, — сказала я вслух.

— Что?

— Нет. Ничего. Показалось.

— Не показалось, — голос Эмрика стал очень тихим и серьёзным. — Они тоже её слышат. Она одна из нас. Из вас, то есть. Она не отсюда.

Я открыла глаза.

Во дворе пели. Огонь в печи гудел. Над Топями, далеко, один за другим, зажигались красные огоньки, но один, самый дальний, на юге, горел не красным, а холодным белым, как лампа над больничным столом.

— Ей нужна помощь, — сказал камень. — Сегодня ночью. Он просыпается.

— Кто?

— Тот, что под архивом. И он очень, очень голодный.

Глава 27

Я не помню, как дошла до дома. Помню только, что на крыльце меня поймала Бертина, посмотрела на лицо и молча сунула в руки кружку. Горячую, с чем-то травяным. Я выпила, не почувствовав вкуса.

— Что? — спросила она.

— Нужно ехать на юг.

— Куда на юг?

— В столицу. Под архив.

— Госпожа, до столицы три дня.

— Знаю.

— А печь? А эти? — Она кивнула на двор, где шестьдесят девять человек и один ёж пели колыбельную. — Вы же только начали.

— Знаю, Бертина.

Она посмотрела на меня долго, вздохнула, как вздыхает человек, который уже всё решил и только ждёт, когда ему разрешат.

— Я с вами.

— Нет. Ты нужна здесь. Если я оставлю печь без тебя, Агафья переучит всех печь по-своему, а потом полдеревни будет жаловаться, что я им испортила хлеб.

— Я вам не нянька.

— Ты мой заместитель.

Она открыла рот. Закрыла. Щёки у неё медленно, неотвратимо порозовели.

— Заместитель, — повторила она. — Это что, чин?

— Самый высокий.

— Выше повара?

— Выше. Повар только варит, а заместитель командует поварами.

Бертина выпрямилась. Поправила чепец. Лицо у неё стало как у генерала перед парадом.

— Тогда ладно, — сказала она. — Но если вы там без меня что-нибудь сожжёте, я не виновата.

Король нашёлся в кабинете. Он сидел на полу среди светящихся камней, которые теперь действительно лежали, а не катались, и смотрел на них так, как смотрят на спящего ребёнка. Рядом, поджав ноги, сидел Орм с книжицей. Мне хватило одного взгляда, чтобы понять: они разговаривали и замолчали, когда я вошла.

— Мне нужна карета, — сказала я. — Самая быстрая, какая есть.

— Карета канцлера, — сказал Кейрен. — Она во дворе.

— И кучер.

— Кучера нет. Он ехал сам.

— Тогда вы.

Он поднял брови.

— Я?

— Вы же король. Вы всё умеете. Правда ведь?

— Я умею управлять государством, — сказал он осторожно. — С лошадьми у меня сложнее.

— Научитесь по дороге.

Орм издал странный звук, подозрительно похожий на смешок, и тут же закашлялся в кулак.

Король встал. Посмотрел на меня долго и очень внимательно.

— Расскажите, — сказал он. — Что случилось?

Я рассказала. Не всё: про Ирму промолчала, потому что не знала, как объяснить, что я видела женщину из чужой книги. Сказала только, что камень Эмрика слышал, что где-то под архивом спит первый камень и что он просыпается голодным.

Кейрен слушал, не перебивая. Когда я закончила, лицо у него стало жёстким.