— Вы знаете, есть ли здесь, на земле поместья, ещё какие-нибудь ворота? Не дом, не въезд. Что-нибудь старое.

Дарен подумал.

— На севере, за выпасом. Каменная арка. Там когда-то начиналась дорога в горы, но её давно закрыли. Рейновы владения кончаются там. Говорят, арка старше самого дома.

— Говорят?

— Я не ходил. — Он чуть нахмурился. — Там у нас всегда становилось неуютно. Лошади не идут.

Девочки подошли без приглашения, обе. Ласка взяла меня за левую руку, Корочка за правую, и обе посмотрели на меня так, как смотрят на взрослых, которые наконец догадались.

— Пойдёмте, — сказала Ласка. — Он ждёт с осени.

— Кто?

— Не знаю. — Она нахмурилась. — Но камни про него молчат. Совсем. Даже Эмрик. Это значит, что он главный.

Орвен выбрался из кухни, стряхивая муку, и без слов пошёл следом. Ирма поднялась со ступенек. Дарен бросил упряжь. Людка крикнула нам вслед, чтобы к вечеру вернулись, потому что она одна на всех не нанималась.

Выпас лежал белый, плоский, с редкими кустами, торчащими из снега, как щётка. Козы, увязавшиеся за нами, отстали на половине дороги и стояли кучкой, переминаясь с ноги на ногу: дальше им не хотелось. Мы шли минут сорок. Дорога поднималась, и на её гребне я увидела арку.

Высокая, из серого камня, вся в мху и лишайнике, и никуда не ведущая: за ней расстилался тот же снег, те же кусты, те же пологие холмы. Но воздух под сводом стоял иначе. Мутный, дрожащий, как над печью в жару, и от него шёл тот самый запах, который я теперь узнала бы из тысячи: озон и свежий хлеб.

На внутренней стороне арки были вырезаны круги. Один большой, а в нём семь малых, соединённых тонкими линиями. Шесть потемнели, как угли. Седьмой светился ровным тёплым золотом, так, как светится Корочкин взгляд.

— Это наш, — сказала Корочка и положила на круг ладонь. — Тот, из которого я.

— А остальные шесть?

— Спят.

— Их можно разбудить?

— Можно. — Она посмотрела на меня серьёзно. — Но каждому нужно имя. И кто-то, кто останется до утра.

Дарен охнул у меня за спиной. Не от слов. Он смотрел вперёд, туда, где под сводом, прислонившись спиной к левому столбу, в снегу, сидел человек.

Я не заметила его сразу, потому что он был одного цвета с камнем. Серый тулуп, седая борода, лицо, до того обветренное и старое, что на нём можно было читать, как на карте. Рядом лежала котомка, а в руках он держал краюху чёрного хлеба и ел, медленно, беззубо, с большим достоинством.

Почерк. Я не видела ни строчки, но поняла по тому, как он держал краюху: угловато, твёрдо, будто собирался ею что-то записывать.

— Господин Рейн, — выдохнул Тормин, который, оказывается, шёл за нами всю дорогу и никто его не заметил. Он стоял в снегу босой, белый, и губы у него прыгали. — Господин Рейн.

Старик поднял голову. Глаза у него были серые, как у Ласки, и в них не было ни удивления, ни радости. Только усталое, спокойное узнавание, как у человека, который сидел на вокзале и дождался.

Он посмотрел на Ласку. Потом на Корочку. Потом долго, не мигая, на меня.

— Алиена, — сказал он хрипло.

— Нет, — ответила я.

— Знаю. — Он доел кусок и аккуратно стряхнул крошки с бороды. — Я ждал именно тебя. Садись, Марина. Только быстро. У нас мало времени, а дверь за моей спиной открывается всё шире.

Я обернулась и увидела, что воздух под аркой больше не дрожит. Он раздвинулся, как занавес. И за ним, там, где только что был снег, стояла тёмная каменная лестница, ведущая вниз, а по ней, снизу вверх, навстречу нам, поднимался тёплый красный свет и чей-то очень далёкий, очень знакомый женский голос напевал «спи, мой ёжик, не колись».

Глава 36

Первой не выдержала Ласка. Она вырвала руку и сделала шаг к лестнице, но Корочка поймала её за сюртук, сзади, цепко, как ловят котёнка.

— Нельзя, — сказала Корочка. — Пока он не договорит.

— Это мама.

— Это не мама. Это то, что поёт, как мама.

Ласка замерла. Я видела, как у неё дрожит подбородок, и впервые подумала, что ей на самом деле шесть, а не триста.

Господин Рейн, мой отец, отец Алиены, а значит, чей-то там ещё, поднялся тяжело, опираясь на столб. Тормин рванулся помочь и остановился на полпути, не зная, можно ли прикасаться. Старик сам взял его за плечо. Крепко, по-хозяйски.

— Тормин. Ты всё переписал верно?

— Всё, господин. Только про ворота не понял.

— И не надо было. — Он усмехнулся в бороду. — Я нарочно. Если бы ты понял, ты бы пришёл раньше и умер вместо меня.

Он повернулся ко мне. Глаза у него были усталые до самого дна, и в них стояла вежливость человека, который собирается просить о большом и заранее извиняется.

— Скажу коротко, как умею. Тринадцать лет назад я ушёл туда. — Он кивнул на лестницу. — Не умер. Сел до утра. Рядом с первым, самым старым камнем, который здесь, под аркой, а не в архиве. Это его семья. Те семь были детьми. Этот отец. Он держит их всех, и без него они гаснут. Камни умирают не от голода, Марина. От того, что отца нет рядом.

— И вы были рядом.

— Тринадцать лет. Пока не устал. Пока не вышел поесть, потому что захотелось хлеба с коркой. — Он тихо засмеялся. — Старость. Слабость. И оказалось, выйти можно, а вернуться без нового имени нельзя. Мне нужен тот, кто сядет вместо меня. Хотя бы на одну ночь, пока я схожу в баню.

Орвен издал странный звук.

— Баня, — повторил он. — Тринадцать лет.

— Ну и хлеба поем нормального.

Я смотрела на лестницу. Красный свет там пульсировал неторопливо, и женский голос всё напевал, и я поняла, что боюсь. Не камня. Темноты, в которой нечего считать.

— Это обязательно я?

— Нет, — сказал Рейн. — Это может быть любой, кто не станет считать, сколько он отдал. Я искал такого тринадцать лет. Ты только что прошла через шесть камней и не потребовала платы ни разу.

— Я потребовала. Каши.

— Каши не считается.

Рядом кто-то шагнул вперёд. Ирма. Белая, решительная, с платком, сбившимся на плечи.

— Я могу, — сказала она. — Мне привычно сидеть у запертой двери.

— Нет, — сказали мы с Орвеном одновременно.

— Почему?

— Потому что вы тоже не просили, — сказала я. — А это значит, что вы согласитесь. А соглашаться надо тому, кому не всё равно, чем кончится.

Я не знала, что говорю. Слова шли сами, как тесто, когда руки уже знают.

— Тогда кому? — спросил Дарен.

Я открыла рот. И не успела: Корочка, стоявшая у круга, вдруг отпустила Ласку, подошла к лестнице и села на верхнюю ступеньку. Босая, в чужом тулупе, с золотом в глазах.

— Я останусь, — сказала она. — Одну ночь. Он мне как отец, я знаю его запах. А дядя Орвен посидит рядом. Он умеет.

— Ты ребёнок, — сказала я.

— Я камень, который назвали Корочкой. Это разные вещи. — Она посмотрела на меня совсем не по-детски. — Ты только принеси мне утром булку. Тёплую. Это важно. Если ты придёшь, я вернусь.

Я хотела закричать, что нет, что это бред, что так нельзя, что я не позволю. Но Рейн смотрел на меня и не возражал, а Ласка молчала, закусив губу, и в этом молчании было такое взрослое согласие, что кричать стало нечем.

— Одну ночь, — сказала я.

— Одну ночь.

— Утром. Тёплую. С маслом.

— И с корочкой, — серьёзно кивнула Корочка и спустилась на ступеньку ниже.

Орвен, всхлипнув, снял фартук, свернул и положил на снег, как оставляют вещи перед боем. Пошёл следом. Дарен сделал было движение за ним, но Рейн покачал головой: нет, довольно двоих.

Красный свет принял их мягко, как вода. Секунда, и две фигуры растворились: маленькая впереди, плотная сзади, держась за руки.

Арка вздохнула. Воздух сомкнулся. Остался снег, кусты, холмы, пустой дождливый свет и шесть тёмных кругов на камне.

Я стояла и ничего не чувствовала. Это было хуже слёз.

— Пойдёмте печь, — сказал Рейн, тяжело опираясь на Тормина. — До утра много работы. А я, девушка, в бане тринадцать лет не был.