— Садитесь. Что-нибудь поесть найдётся.

Это была ложь, потому что поесть было нечего. Я ещё утром поняла, что ресурс у нас такой: мука, три мешка, один треснувший, в углу; соль, глиняная чашка; яйца, шесть штук, из которых два Бертина назвала «сомнительными»; козье молоко, которое к вечеру скисало; лук, увядший, но живой; и пустота там, где в моей прошлой жизни был бы холодильник. Но я двадцать лет кормила цех на четыреста человек в обед из того, что привезли, а не из того, что хотели. Это профессия.

— Бертина, сколько молока?

— Кувшин. Кислое уже.

— Отлично. Яйца неси. Все, и сомнительные тоже, я сама посмотрю. Соль. Если есть сода или золу из печи просеянную, неси.

— Золу?

— Золу. Мелкую. Потом объясню.

Она пошла. Король сел на лавку, ту самую, где я проснулась. Он сидел прямо, колени вместе, как сидят люди, которые привыкли, что на них смотрят, и теперь не знают, куда деть руки. Положил на стол. Убрал под стол. Положил снова.

— Ему не нужно ничего, госпожа, — сказал Дарен. — Мы по пути перекусили.

— Врёшь, — сказала я.

Дарен открыл рот.

— Когда человек врёт, он смотрит на нос. Вы смотрите на нос. Сядьте, я быстро.

Кто-то из солдат фыркнул. Король поднял на меня глаза, и в них мелькнуло что-то, чего я не умела прочесть. Не гнев. Скорее удивление, смешанное с чем-то усталым, как у человека, который долго нёс тяжёлое и вдруг заметил, что его несут не только он.

Я начала с кислого молока.

Налила в миску, добавила соль, щепотку золы, которую Бертина принесла в горсти, просеянную прямо в ладонях, как делают, когда муки жалко. Зола с кислым молоком даёт газ, если угадать пропорцию. Я угадала почти сразу: пальцы помнили. Молоко вспенилось, зашипело, я замесила мягкое тесто и тут же, не давая ему отдыхать, раскатала на столе лепёшки. Плоские, толстые, с палец. Первую бросила на сухую чугунную сковороду.

Сковорода стояла на печи, то есть на камне. На последнем камне. Я это знала. Все в кухне знали. Секретарь Тормин смотрел на сковороду, как смотрят на человека, который собирается выбросить в окно золотые часы.

— Это одна закладка, — сказала Бертина едва слышно.

— Это ужин, — сказала я.

Лепёшка зашипела. Запах пошёл сразу: тёплый, молочный, с кислинкой, ни с чем не перепутаешь. Я перевернула голой рукой, быстро, как переворачивают блины в столовой, где нет щипцов, потому что их вчера украли. Пальцы обожгло. Плевать. С обратной стороны лепёшка вздулась пузырями и порозовела.

Кто-то из солдат шумно сглотнул. Я подумала: ну вот, один есть.

— Горячее, держите, — сказала я и положила лепёшку перед королём. Прямо на стол, без тарелки, потому что тарелки были, но те, что нашлись, лежали в паутине. — Соли добавить?

Он смотрел на лепёшку. Потом на меня.

— Вы не должны...

— Знаю, что не должна. Ешьте.

— Алиена, — сказал он. И замолчал.

Я ждала. Тесто на моих пальцах подсыхало, стягивало кожу, и мне зачем-то хотелось, чтобы он сказал что-нибудь не по протоколу. Хоть что-нибудь, что показало бы, зачем он приехал на север за три дня пути, в грязь, к невесте, которую он при всём дворе...

— Я приехал не извиняться, — сказал король.

— Я не просила.

— Знаю. Поэтому говорю заранее.

Он отломил кусок. Ел медленно. Не как король, как человек, которого давно не кормили. Обжёгся, поморщился, но не остановился. Дарен отвернулся к окну и очень внимательно рассматривал козу.

Я переворачивала вторую лепёшку, когда он спросил:

— Что вы туда добавили?

— Золу.

— Золу.

— Мелкую, просеянную. И кислое молоко. Само по себе поднимается, без дрожжей. Правда, быстро черствеет, так что есть надо сразу.

— Откуда вы знаете?

Вот тут я чуть не обожглась второй раз. Не рукой, а затылком, потому что вопрос был простой и опасный. Откуда это знает женщина, которая всю жизнь училась вышивать и играть на клавесине? Бертина за спиной перестала дышать.

— В книжке читала, — сказала я.

— В какой?

— Не помню. Скучная была.

Молчание. Тормин что-то быстро записал в папке. Король доел лепёшку, аккуратно собрал крошки с края стола и отправил в рот. Потом сказал:

— Тормин. Запишите: огневой камень использован на нужды домашнего хозяйства по согласованию.

— Государь, это нарушение...

— По согласованию со мной, — повторил Кейрен. — Запишите.

Тормин записал. Лицо у него было такое, как будто он глотал рыбью кость.

Я подала лепёшки Дарену и остальным, потом Бертине, потом себе. Горячее съелось за минуту. Козье молоко кончилось, золу я израсходовала, до утра теперь придётся думать. Но в кухне стало иначе. Тише и тепло, не от камня, а от того, что восемь человек сидели вокруг стола и жевали.

Король доел вторую и вытер пальцы о платок. Платок был шёлковый, с вышитым гербом, и от этого стало как-то неловко, словно я подглядела что-то личное.

— Теперь о деле, — сказал он.

— Давайте.

— Вы позволите нам поговорить наедине?

— Нет, — сказала Бертина.

Все повернулись к ней. Она стояла у стены с половником в руках, красная до ушей, и сама, кажется, не поняла, что сказала вслух.

— То есть, — быстро поправилась она, — госпожа не может принимать мужчину одна. Это... не по обычаю.

— Бертина, он король, — заметила я.

— Вот именно, госпожа.

Король вдруг тихо рассмеялся. Один раз, коротко, почти беззвучно.

— Оставьте, — сказал он. — Она права. Тормин, Дарен, подождите во дворе. Бертина может остаться.

— А я? — спросила я.

— Вы остаётесь. Вы же хозяйка.

Они вышли. Дверь прикрыли не до конца, и в щель задувало. Кейрен посмотрел на огонь, потом на меня и сказал не сразу, подбирая слова, как подбирают камни при переходе через ручей:

— Ваш отец был Хранителем камней при дворе моего отца. Вы это знаете.

Память Алиены кивнула. Я тоже кивнула.

— Он оставил после себя записи. Журналы. Расчёты, схемы закладки, карты залежей. Всё, что касалось камней. Мой отец распорядился сжечь их после смерти вашего отца, но не сжёг. Я искал. Их нет ни в архиве, ни в замке. Единственное место, где они могут быть, это его кабинет. Здесь.

— Зачем?

— Камни умирают, — сказал король.

Он сказал это просто, как говорят про погоду. Но Бертина за моей спиной тихо охнула, и стало понятно: это не новость, а то, о чём в доме не говорят вслух.

— В столице осталось семь действующих. В прошлом году было двенадцать. Зимой будет четыре. Я не знаю, что будет весной. — Он помолчал. — Двор об этом не знает. Совет не знает. Если узнает, начнётся такое, что меня раньше времени убьют свои же. Поэтому я приехал сам, без свиты, без объявления. Мне нужны записи вашего отца.

— Для этого вы и отказались от меня?

Я не собиралась этого говорить. Оно вылетело само, и под рёбрами опять шевельнулось чужое, горячее. Король побледнел. Но не отвёл глаз.

— Нет, — сказал он. — Это другое. Это отдельный разговор, и не сегодня.

— Удобно.

— Нет, — повторил он. — Совсем неудобно.

Мы смотрели друг на друга, и мне вдруг стало ясно, что он врёт. Не про камни, про камни он говорил правду, это слышалось по голосу. Он врал про что-то ещё. Про то, что скрывал от меня, от двора, может, от самого себя. Как свеча в том воспоминании: смотрел на неё, чтобы не смотреть на то, что рядом.

— Кабинет заперт, — сказала Бертина тихо. — Ключ у госпожи. Никто не открывал с тех пор, как господин...

— Бертина, — оборвала я.

— Прости, госпожа.

— У вас есть ключ? — спросил король.

И тут я поняла, что есть. Я не помнила его, не видела. Но когда он сказал это слово, что-то лёгкое и холодное шевельнулось у меня на груди под рубашкой, на шнурке, о котором я до сих пор не подозревала. Металл. Маленький, тонкий. Нагретый моим телом, как будто лежал там всегда.

— Нет, — сказала я.

Рука сама потянулась к вороту.

Глава 3