— Дарен! — крикнул король, поднимаясь на ноги. Шатало его, но стоял.

— Здесь, государь.

— Свисток.

— Понял.

Дарен бросился не к Вальтару. Он бросился к столбу, где только что сидела Бертина, и выдернул из мешка у стены верёвку. Я не поняла зачем, пока он не раскрутил её над головой, как пастух, и не метнул. Петля легла на медный свисток и на руку, державшую его, дёрнулась, и Вальтар вскрикнул. Не от боли: от неожиданности, как человек, у которого выбили стул из-под зада.

Свисток покатился по полу, звеня.

Ласка метнулась за ним босая, быстрая. Но Вальтар оказался быстрее. Он не стал драться, не стал бежать. Просто шагнул и наступил на свисток каблуком. Хрустнуло. Медь смялась, как фольга.

— Какая жалость, — сказал он тихо. — Это был подарок отца.

Тишина. Серые застыли с протянутыми руками. Нить на полу, та, что отпрянула от Идриэль, ещё немного подёргалась и обмякла, как обрезанная.

— Вот видите, — продолжил Вальтар и улыбнулся, но улыбка вышла кривая, потерянная. — Я не хотел. Я правда не хотел.

— Чего вы хотели? — спросила я. Голос уже слушался. Во рту стоял вкус золы. — Только честно. Раз уж у нас вечер откровенности.

Он посмотрел на меня долго. Круглое доброе лицо, усталые глаза, пятно муки на рукаве. Он выглядел как человек, который двадцать лет пытался вынести из горящего дома всех и никого не вынес.

— Чтобы никто не умер, — сказал он. — Вот и всё. Вы смеётесь, а я посчитал. Двенадцать тысяч. Знаете, что значит двенадцать тысяч? Это каждый сотый. Каждый сотый в столице к весне. Я ходил по кварталам, разговаривал, смотрел. Старухи уже сушат хворост, потому что слышали, что камни гаснут. Дети спят в обнимку с кошками. Я хотел одного: чтобы они не знали, что им холодно. Пусть бы спали. Пусть бы во сне и ушли, если уж без этого никак. Это ведь не больно.

В зале стало очень тихо.

— Вы хотели усыпить город, — сказала Идриэль. Голос у неё дрогнул. — Брат.

— Я хотел милосердия.

— Это не милосердие.

— А что? — Он повернулся к ней, и впервые в голосе прорезалось что-то острое. — Ты у нас читала, Идри, скажи: что? Король молчит, двор лжёт, твой отец делает вид, что цифры не падают. А я сижу в библиотеке и вижу, к чему всё идёт. Единственный, кто видит! И вот приходит эта женщина с миской теста, и вы все смотрите на неё как на чудо. А если чуда не хватит? Если одна девочка и одна поварёшка не прокормят целое королевство? Что тогда?

Я хотела ответить. Но ответила не я.

— Тогда научим других, — сказал Тормин.

Он стоял, всё ещё босой, мокрый, в рваной рубахе, и голос у него дрожал, но слова шли ровно, как строчки в опись.

— Я считал вместе с вами, господин Вальтар. Двенадцать тысяч. Я ошибся. Я считал, что хлеб нужен камням. А хлеб нужен людям, которые его пекут. Камни просто слушают, как они это делают. Если в каждой печи, в каждом доме кто-то испечёт кусок хлеба без расчёта, для чужого, просто так...

— Это сказки.

— Это бухгалтерия, — сказал Тормин и впервые за всё время посмотрел мне в глаза. — Госпожа Марина мне так объяснила. Крадёт тот, кому доверяешь. А кормит тот, кого не просили.

Я не говорила ему этого. Но, видимо, говорила. Бог знает когда, бог знает в каком из этих бесконечных трёх дней.

Вальтар опустил плечи. Не сдался: просто обмяк, как человек, который долго держал тяжесть, и вдруг понял, что поставить её некуда.

— Вы наивные, — сказал он. — Все вы. Но, может быть, это и есть выход.

Он повернулся и пошёл к лестнице. Медленно, не оглядываясь. Никто не остановил. Король сделал шаг, Дарен тоже, но Идриэль подняла руку:

— Пусть.

— Он опасен.

— Теперь нет. — Она смотрела брату в спину. — Он просто очень устал.

На ступеньках Вальтар остановился. Не повернулся.

— Марина, — сказал он. — Тетрадь у меня. В кабинете наверху, в сундуке. Страницы с двадцать шестой по тридцать первую вырезал не я. Они вырезаны давно. Ваш отец вырезал сам, чтобы никто не нашёл.

— Зачем?

— Потому что там не про камни. — Он помолчал. — Там про ту, которая в них спит. Про девочку. Её настоящая закладка. Он не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, что нужно сделать, чтобы её вернуть насовсем.

Ласка, стоявшая у корзины, тихо вздохнула.

— Я знаю, что нужно, — сказала она. — Только вам не скажу.

Вальтар кивнул, будто ждал именно этого. И пошёл вверх, шаг за шагом, пока шаги не стихли на втором этаже.

Король опустился на мешок. Лицо у него стало серое, усталое, будто с него сняли маску. Дарен подал ему воды из чьей-то фляги. Бертина, всё ещё трясущаяся, обняла меня так, что хрустнули рёбра.

— Госпожа, — шептала она, захлёбываясь, — я думала, не увижу…

— Тише, Бертина.

— Я булыжник свой… я же… и вот, пригодился…

— Лучший булыжник в королевстве.

Идриэль села рядом с королём, прямо на пол, в грязь, не заботясь о платье. Серые у двери переминались, не зная, что делать. Один за другим они стали опускаться на землю, прямо где стояли, с хлебом в руках. Молодой доел корку и тихо, неумело заплакал, уткнувшись в рукав.

Я встала. Колени хрустнули. Подошла к корзине, к камню, ставшему теперь размером с хорошую дыню, тёплому и тихому, и положила на него ладонь.

— Ласка, — сказала я. — Что нужно сделать, чтобы тебя вернуть?

Девочка посмотрела на меня серыми глазами, в которых красный отсвет медленно гас.

— Ты не захочешь, — сказала она.

— Говори.

— Нужно, чтобы кто-то остался.

— Где?

— Здесь. — Она положила руку себе на грудь. — Вместо меня. Камень берёт хлеб, но чтобы отпустить, ему нужно имя. Настоящее. То, что человек носит всю жизнь и не меняет.

Я не сразу поняла. А потом поняла так, что у меня в животе стало холодно.

Ключ на моей шее дрогнул. Не обжёг: потеплел, как рука, которая ложится на плечо.

— Марина, — прошептала Ласка. — Вас так зовут только вы. Другого имени у вас здесь нет.

Наверху, на втором этаже, что-то глухо стукнуло. Потом ещё раз. И очень тихо, на грани слуха, сквозь доски потолка донёсся голос Вальтара. Он не кричал. Он читал вслух, ровно, раздельно, строчку за строчкой, и я узнала слова ещё до того, как поняла, что это такое: это была страница двадцать девять.

Глава 19

Я бросила камень, то есть руку с камня, и побежала к лестнице. Просто побежала, потому что другого плана у меня не было, а стоять внизу и слушать, как чужой голос читает то, что лежит у меня за пазухой, я не могла.

За пазухой. Я на бегу сунула туда руку. Листок был на месте: мягкий, тёплый, затёртый на сгибах. Значит, Вальтар читал не его.

— Марина! — крикнул король сзади. — Стойте!

— Не могу!

— Дарен, за ней!

Лестница была крутая, без перил, с выщербленными ступенями, на которых мука лежала слоем, как снег. Я поскальзывалась и хваталась за стену. Стена была тёплая и тихонько гудела. Жернова над головой, замершие, как зубы великана, начали поскрипывать. Едва-едва, на волос, словно кто-то проверял, не заржавели ли они за двадцать лет.

Голос становился громче с каждой ступенькой. Ровный, мягкий, без выражения, каким читают вслух неинтересную, но необходимую бумагу:

—«…и тогда Хранитель называет камню своё имя, то, что ему дали при рождении, а не то, которым зовут при дворе. Камень принимает имя как плату. Тот, чьё имя взято, не умирает. Он остаётся в камне, как зерно остаётся в земле, и всё, что камень согревает, греет его, и всё, что камень забывает, забывает он…»

Я выскочила на площадку. Второй этаж был одним огромным залом под самой крышей, и посреди него, там, где должен был стоять жёрнов, вращалась чудовищная каменная ступица, толщиной в три обхвата. Вокруг стояли мешки, как стены в крепости. Горела одна лампа, на полу. У лампы сидел Вальтар, скрестив ноги, и держал на коленях толстую тетрадь в кожаном переплёте. Ту самую. Двух страниц не хватало, это я заметила сразу, а потом заметила и другое. В ступице, под слоем пыли, поблёскивала дыра. Круглая, ровная, с ладонь шириной, и из неё сочился красный свет.