— Не засыпай, — сказала Бертина. Хрипло, почти зло. Она ущипнула меня за руку, больно, до синяка. — Госпожа. Я вас сорок минут слушала, как вы про хлеб рассказывали. Не смейте.

— Я не засыпаю.

— Вы глаза закрыли.

— Я думаю.

— Тем более не смейте.

Её щипок помог. Ненадолго, на пару вдохов, но мне хватило, чтобы сообразить: нити красные, а камень в корзине тянет их из себя, как паук. Тянет откуда? Из хлеба. Тормин не просто унёс камень. Он сделал из него кормушку наоборот. Всё, что вложено в хлеб, любопытство, тепло, желание, чтобы другому было вкусно, шло теперь не наружу, а внутрь. И возвращалось сюда, в зал, сонной сладкой мутью.

Двадцать лет в столовой. Я знаю, как выглядит тарелка, которую подали без души: она остывает быстрее.

А эта тарелка была подана с душой. Чужой.

Я потянулась к ключу на груди. Он обжёг пальцы. Ласка стояла в трёх шагах, не касаясь нитей: они расступались перед её босыми ногами, будто боялись. Лицо у неё было белое, сосредоточенное.

— Марина, — сказала она. — Он не злой. Он просто громкий. Если ты не сможешь его перекричать, перекорми.

— Чем? Хлеба у нас…

— Не хлебом.

Я посмотрела на неё. На корзину. На нити, лениво ползущие по камню. И вспомнила, как Тормин стоял у кладовой в одних чулках и говорил: «Хлеб надо печь для тех, кого не знаешь».

Без расчёта.

Сверху послышались шаги. Неторопливые, по ступеням, вниз. Вальтар спускался как человек, которому некуда спешить: с лампой в руке, в простом тёмном камзоле, без оружия. Невысокий, мягкий, с круглым лицом и добрыми, чуть усталыми глазами. Такого легко принять за приходского писаря. Рядом, на шаг сзади, шёл Тормин.

Без очков. В тех же серых чулках, мокрых до колен. Он смотрел в пол, и на висках у него блестела испарина, а правая рука была прижата к груди, будто он боялся уронить что-то невидимое.

— Госпожа Алиена, — ласково сказал Вальтар. — Простите, что принимаю вас в таком виде. Мельница не лучшее место для гостей, но мне нужно было, чтобы вы пришли. Вы очень упрямая, говорят. Это хорошо. Упрямые долго живут.

— Меня зовут Марина, — сказала я. Язык ворочался, как мокрая варежка.

— Марина. — Он улыбнулся. — Красивое имя. Я рад, что вы его не скрываете. Тормин мне всё рассказал.

Я перевела взгляд на Тормина. Тот не поднял глаз.

— Он не рассказывал, — сказал король. Голос у него был чужой, тягучий, но слова он выговаривал. — Он писал письма. Под диктовку.

— Государь, вы проснулись. Как хорошо. — Вальтар присел на корточки перед ним, заглянул в лицо, как врач. — Не пугайтесь. Вам не больно? Вот и славно. Я же обещал: никакого насилия. Только покой. Вы устали, государь. Вы полгода не спали. Я вам просто помогаю.

— Вы, — выговорил Кейрен, — отравили мой двор.

— Я его успокоил. Это разные вещи. — Вальтар вздохнул. — Вы знаете, сколько людей умрёт этой зимой, если камни погаснут? Тысячи. В столице, в деревнях. Дети. Я посчитал, Тормин мне помогал. Двенадцать тысяч в первую зиму. Двадцать во вторую. А вы продолжаете играть в хлебные лепёшки с девочкой, которая даже не человек.

— Она человек, — сказала я.

— Она ключ, — мягко возразил он. — Прекрасный, живой ключ. И теперь у меня есть всё: камень, хлеб, который его питает, девочка, которой он доверяет, и вы, которой доверяет она. Одна ночь, Марина. Одна ночь покоя, и камни проснутся все сразу, послушные, тёплые. Никто не замёрзнет. Никто не будет считать закладки.

— Какой ценой?

— Ценой нескольких людей, которые всё равно устали жить.

Бертина зашипела у меня под рукой, как кошка. Тормин вздрогнул. Только вздрогнул, и этого мне хватило, чтобы увидеть: рука, прижатая к груди, дрожит не от страха. Он что-то держал. Под рубахой. Что-то маленькое, твёрдое, что царапало его кожу.

— Тормин, — сказала я.

Он поднял глаза. Всего на секунду. Они были красные, мокрые и такие виноватые, что мне захотелось его обнять и ударить одновременно.

— Простите, — прошептал он. — Я пытался…

— Тише, дружок, — ласково сказал Вальтар, не оборачиваясь. — Не мешай.

И тут Тормин, вечный секретарь с папкой, тот, кто считал ложки и вносил в опись закрытые двери, сделал то, чего от него не ждал ни я, ни, судя по лицу, он сам. Он рванул рубаху на груди, выхватил оттуда маленький тёмный предмет и швырнул его мне. Не в Вальтара. Мне.

Предмет упал на мешок у моих колен, кругло, глухо. Я схватила его. Тёплый, шероховатый, ещё хранящий тепло чужой кожи.

Сухарь.

Обычный чёрствый сухарь, размером с ладонь, чёрный, жёсткий, с обгоревшей корочкой. Бертинин. Из тех, что она называла оружием.

— Это я утащил, — выдохнул Тормин. — Со стола, ещё утром. Хотел показать вам, что она… что мы… — Он сбился. — Он единственный не светится! Я всё время носил его на себе. Ни одна из нитей меня не трогала, пока он был при мне!

Вальтар встал. Улыбка на его лице так и осталась, но глаза перестали быть добрыми.

— Тормин, — сказал он негромко. — Мы же договаривались.

А я смотрела на чёрный сухарь в своей ладони и понимала то, что понять должна была раньше. Бертина пекла его с тревогой, с обидой, без единого расчёта: просто хотела накормить короля как умела. Плохо. Криво. От чистого сердца. И никакой камень не сумел превратить это в сладкую мглу, потому что такое нельзя съесть чужим голосом.

Я откусила.

Зубы заныли, сухарь хрустнул, как кость. Вкус был ужасный: пыль, зола, подгоревший овёс. Я жевала, давилась и чувствовала, как сонная муть отступает, как тепло в груди превращается в обычную человеческую злость.

— Бертина, — прохрипела я. — Дай ему.

— Кому?

— Королю.

Она выхватила у меня остаток, подползла к Кейрену и силой, как ребёнку, сунула кусок ему в рот. Он поперхнулся, закашлялся и открыл глаза, ясные, злые, живые.

— Это что? — просипел он.

— Булыжник.

— Мерзость.

— Лучшая еда в двух мирах.

Вальтар шагнул назад. Впервые за вечер в его голосе появилось что-то настоящее, и это был не гнев. Растерянность.

— Это невозможно, — сказал он. — Нити не…

В этот момент снаружи, со стороны парадной двери, грохнуло так, что с потолка посыпалась мука. Закричали люди. Лязгнуло железо. И сквозь шум, чистым, звонким, нескучным голосом, каким её отец, наверное, никогда не разговаривал, Идриэль закричала на весь зал:

— Брат! Ты слышишь меня? Они не спали три ночи! Они голодные! Я их накормила!

Двери распахнулись. В проёме, в красном свете факелов, стояла она, с пустым мешком в одной руке, а за её спиной толпились серые, королевская стража, конюхи, все, кому она раздавала хлеб. Они стояли молча, с хлебными крошками на губах, и ни у кого в руках не было оружия.

Вальтар медленно повернулся к сестре.

— Идриэль, — сказал он почти нежно. — Что ты наделала?

— То, что ты не умел, — ответила она. — Я просто дала им поесть.

Красные нити на полу дрогнули. Одна, самая тонкая, потянулась к её ногам. Коснулась сапога. И отпрянула, словно обожглась.

А корзина с камнем, стоявшая у ног Бертины, вдруг загудела так низко и так жалобно, что у меня заныли зубы. Ласка опустилась на колени рядом с ней, положила обе ладони на лопнувшую корку и тихо сказала:

— Тебе страшно. Я знаю. Но ты не обязан его слушать.

Камень замолчал.

И в наступившей тишине, прежде чем кто-то успел вдохнуть, Вальтар вытащил из-за пазухи тонкий медный свисток и поднёс его к губам.

Глава 18

Свисток не свистнул. Вернее, свистнул, но так тихо, что я скорее почувствовала это зубами, чем услышала: тонкая, холодная нота, как иголка под ноготь.

Серые в дверях вздрогнули. Все разом. Лица у них стали стёртыми, как у Орма в первую минуту, и руки потянулись к поясам, где у каждого, оказывается, висела такая же медная палка, а у некоторых и кое-что подлиннее.

— Не надо, — сказала Идриэль. — Не надо, стойте.

Не послушали. Не потому, что не хотели: свисток тянул их, как поводок. Молодой, тот, что читал по губам, шагнул вперёд с побелевшим лицом и всё равно не выпускал изо рта хлебную корку. Жевал. Плакал и жевал.