— Вы обещали спросить, — сказала я.

— Что?

— Утром. Если вы встанете в четыре, замесите, обожжётесь и всё равно не передумаете.

Он замер. Лопата тихо звякнула о печь.

— Я не хотел…

— Я знаю, что не хотели. — Я улыбнулась. — Но вы уже встали. И обожглись, вон, на пальце волдырь. И испекли ужасное. И не передумали.

— Не передумал.

— Тогда спрашивайте.

Он положил лопату. Медленно, будто боялся её уронить. Вытер ладони о рубаху. Подошёл, опустился на одно колено, прямо на неструганый пол, и я чуть не засмеялась, потому что это было нелепо и совершенно правильно. Король-в-отпуске, в рубахе, с пятном золы на щеке, стоял перед женщиной в мятой ночной юбке и не умел начать.

— Марина, — сказал он.

— Да.

— Я не умею просить.

— Знаю.

— Я научился печь. Плохо. Но научился. Научился вставать. Научился слушать Людку. Мыть доски. Не командовать. Я ещё не научился просить. Но попробую. — Он вдохнул. — Не будете ли вы… то есть, не захотите ли вы… вернее, согласитесь ли вы…

— Кейрен.

— Да?

— Спросите проще.

Он замолчал. Потом очень тихо, с такой честностью, какой не бывает на приёмах и в тронных залах:

— Останетесь со мной?

Внутри, под рёбрами, что-то мягко шевельнулось. Не чужое, не моё: наше. Тепло, как от печи. Тихая улыбка, которая не нуждалась в словах.

— Останусь, — сказала я.

Он выдохнул. Так, словно держал воздух полгода.

— Просто останетесь?

— Просто.

— Без церемоний?

— С одной. — Я встала. Подошла к столу, оторвала от его чёрного, сырого, пересоленного хлеба самый удачный кусок, тот, что с краю, и протянула. — Ешьте. Это ваш первый, и его надо съесть до конца. Это не церемония, это правило.

Он взял. Откусил. Прожевал. Глаза у него заблестели, и я видела, как он старается не смеяться и не плакать одновременно.

— Невкусно, — сказал он.

— Ужасно.

— Но это наше.

— Это наше, — согласилась я.

Снаружи начиналось утро. Серое, холодное, влажное, с запахом первых заморозков. Над холмом пробивалось солнце: тонкая розовая полоска по краю неба. В доме внизу, на выпасе, уже зажигались окна. Кто-то шёл по тропинке с вёдрами. Кто-то кричал: «Куда ты тащишь, дура!» — «Сама дура!» — и это, судя по голосам, были Бертина и Людка. Где-то заблеяла коза. Ёж, мой, наш, колючий и настоящий, выбрался из-под лавки, потянулся, посмотрел на нас чёрными бусинками и деловито направился к крошкам.

Я вытерла руки о передник. Поправила волосы. Подошла к печи, заглянула в устье. Там, на углях, под слоем золы, лежал камешек. Маленький, серый, с красной прожилкой. Он тихо стукнул о соседний, потом ещё раз.

Раз.

Два.

Как будто кто-то очень вежливый стучал в дверь и просил впустить.

— Я открою, — сказала я.

— Я с вами, — сказал Кейрен.

Мы пошли к двери вместе.

*КОНЕЦ *