— Что вы наделали? — спросил Тарвин. Голос у него наконец сорвался.

Я хотела ответить, что ничего. Что я просто принесла хлеб. Но снизу, из тёмного проёма, медленно, неуверенно, как идут по знакомому дому после долгого отсутствия, вышел Орвен. Без чашки. С пустыми руками, с мокрым лицом, с фартуком, перекошенным на боку.

За ним, держась за его рукав маленькой тёплой ладонью, шла девочка. Лет шести, может, семи. Босая. Розовые пятки, тёмные кудри, а в глазах золотой отсвет, как у огня, который наконец разрешили топить.

Она посмотрела на Тарвина с любопытством. Потом на меня.

— Это ты, — сказала она. — Ты принесла.

И я поняла, что на севере, в моём доме, на печной лежанке, под канцлерским сюртуком, Ласка в эту минуту проснулась и не нашла своего камня.

Глава 32

Нет, не так. Ласка была одна. Я знала это, как знают собственный почерк: её босые пятки, её серые глаза, её манера задирать голову, будто разговариваешь с великаном. Эта девочка была другая. Кудри, тёмные, жёсткие, как проволока. Нос в веснушках. И золото в глазах не гасло, а ровно горело, как у печи, в которую подбросили сухих поленьев.

— Кто ты? — спросила я.

— Не знаю. — Она сморщила лоб. — Дядя сказал: придумай сама. Я думаю.

— Дядя?

Орвен виновато шевельнул плечом.

— Она не умеет называть меня иначе. Я не возражал.

— Господин Орвен, — сказала я очень медленно, — вы мне только что сказали, что камень ест людей.

— Он ел. Когда был один. — Он смотрел не на меня, а на девочку, и лицо у него было такое, будто он держит в руках что-то хрупкое и боится дышать. — Мы поговорили. Недолго. Он рассказал, что ему нужно было всё это время: не хлеб, а чтобы кто-нибудь остался до утра. Я остался. Всего-то. Тридцать один год стоял за дверью, а надо было просто посидеть.

Тарвин наконец вернул себе голос.

— Это нарушение. Объект принадлежит короне. — Он повернулся к серым. — Взять. Девочку, старика, женщину.

Никто не шевельнулся. Молодой с обмороженным ухом стоял, опустив палку, и по его щеке скатилась слеза, прямая и чистая. Рядом с ним ещё двое просто сели на ступеньки, как садятся после смены. Палки со звоном покатились вниз.

— Вы им не платите достаточно, — заметила я.

— Они присягали.

— Они голодные. Это сильнее присяги. Спросите у любого повара.

Тарвин побагровел. Он шагнул вниз, схватил за плечо ближайшего серого, и в этот момент девочка с кудрями отпустила Орвена и пошла прямо на него. Босая, маленькая, по холодным ступеням, и от каждого её шага на камне оставался тёплый влажный след, как от горячего хлеба на столе.

— Дядя Тарвин, — сказала она.

Он замер.

— Я не твой…

— Знаю. Просто так зовут. — Она остановилась на две ступеньки ниже, глядя снизу вверх. — Тебе страшно.

— Что?

— Ты очень громко приказываешь. Когда громко, значит, страшно. Меня так учили.

Рука на плече серого разжалась сама.

— Кто учил? — спросил Тарвин хрипло.

— Ты. Давно. Ты ещё маленький был, а я сидела под лестницей. Ты плакал, потому что брат не взял тебя гулять.

Лицо Тарвина стало белым, как мука. Шрам на щеке проступил резче.

Я не знала, правда это или нет, и, кажется, он тоже уже не знал. Король шагнул вперёд, и я услышала, как он говорит негромко, почти ласково, так, как говорил с Дареном на кухне:

— Тарвин. Вы хотели регентство. Оно ваше, если вы докажете, что умеете накормить столицу к весне. Не приказом. Хлебом. У вас есть восемь недель.

— Вы смеётесь.

— Нет. — Кейрен чуть улыбнулся. — Я впервые за много лет предлагаю делать то, что умею хуже всех. Нас таких двое. Будет не так одиноко.

Тарвин посмотрел на него. На серых, сидящих на ступенях. На девочку, босую, тёплую. На меня.

— Вы сумасшедшие, — сказал он.

— Возможно, — согласилась я. — Но у нас хлеб.

Он стоял долго. Потом отступил на ступеньку, на вторую, и сказал, не поворачиваясь, глухо:

— Брат действительно на севере. Живой. Он печёт.

— Знаю, — сказала я, хотя не знала.

Колокола наверху снова ударили. Но уже по-другому: не набатом, а ровно, спокойно, как бьют к утренней службе.

Девочка с кудрями дёрнула меня за подол. Я присела.

— Как мне называться? — спросила она шёпотом.

Я задумалась. Вспомнила мокрый кафель, коробку с яйцами, Людку с раздачи и её корки в кармане.

— Корочка, — сказала я.

Она повторила, пробуя на вкус. Глаза вспыхнули.

— Подходит.

Орвен тихо засмеялся и вытер лицо фартуком. А где-то далеко на севере, как мне потом рассказали, в ту же минуту Ласка проснулась на печи, села, посмотрела на камешек, лежавший у неё в ладони, и сказала Бертине очень спокойно:

— У меня сестра.

Глава 33

Обратно мы ехали уже не втроём. Корочка сидела между мной и Ирмой, завёрнутая в тулуп, который кто-то из серых отдал ей молча, и ела хлебный мякиш, отщипывая по крошке и разглядывая каждую на просвет. Орвен ехал на козлах рядом с Дареном. Они не разговаривали. Просто сидели плечом к плечу, два человека, которые тридцать и одиннадцать лет носили в себе по чужой тайне и вдруг выяснили, что тайны были про одно.

Король остался в столице. Это решилось в первый же вечер, без споров, на кухне архива, где нашлась печь и кто-то из серых, оказавшийся пекарем по отцу, испёк нам лепёшек. Он сказал: восемь недель. Я сказала: у вас получится плохо. Он сказал: знаю, потому и начну сейчас.

Прощались у кареты, без свидетелей, если не считать лошадей. Он стоял, засунув руки за спину, как школьник, и говорил что-то про дороги, про почту, про то, что будет писать. Я слушала и думала, что у него опять нет слов, и что это, пожалуй, лучше любых.

— На хлеб, — сказал он наконец.

— На хлеб.

— Приеду к весне.

— К весне у меня будет вторая печь. Приходите с мукой.

Он улыбнулся. Потом очень осторожно, словно проверяя, не обожжётся, коснулся пальцами моей руки. Секунду, не больше.

— Марина.

— Что?

— Просто хотел сказать.

— Хорошо сказали.

Карета тронулась. Я не оглядывалась, пока не проехали заставу. А когда оглянулась, он всё ещё стоял в переулке, маленький, в синем камзоле, и смотрел вслед.

Дорога на север показалась короче. Орвен рассказывал Корочке про хлебозавод в Липецке, про автоклав, про то, как правильно проверять выпечку на готовность, постукивая по донышку. Она слушала с таким видом, будто ей открывали государственную тайну. Ирма молчала, глядя в окно, и левой рукой, без всякой осторожности, перебирала край платка. Я заметила, что она перестала прятать пальцы.

— Вы думаете остаться? — спросила я на третий день.

— Не знаю. — Она помолчала. — Там, откуда я, у меня была работа и усталость. Здесь у меня камень, который назвал меня по имени.

— Он назвал?

— Вчера ночью. Не словами. Но я поняла.

— Тогда оставайтесь. У нас на севере нужны люди, которые умеют мыть ступеньки и не бояться того, что под ними.

Она рассмеялась, коротко, удивлённо, будто давно забыла, как это делается.

К дому мы подъехали на рассвете. Дым над трубой шёл ровно. Во дворе, у длинного стола, который никто не убрал, сидели люди, и я насчитала дюжину, и ещё дюжину возле печи, и один рыжий мальчишка спал, положив голову на колени козе. Козе это, кажется, нравилось.

На крыльце стоял канцлер Вальтар в фартуке Бертины, мучной до плеч, и, увидев карету, поднял руку с половником. Он не улыбался, но лицо у него было такое, какого у него не было раньше: усталое и живое.

— Они ушли только вчера, — сказал он вместо приветствия. — Тарвин приезжал. Постоял у ворот. Не вошёл. Оставил мешок муки и уехал.

— Тарвин?

— Мой брат. — Он посмотрел на Корочку, вылезающую из кареты. — Это кто?

— Сестра, — сказала с порога Ласка.

Она стояла в дверях, босая, в канцлерском сюртуке, и вид у неё был важный и немного растерянный. Корочка остановилась. Они смотрели друг на друга, две девочки, одна светлая, серая, другая тёмная, с золотом в глазах, и между ними было ровно три шага.