Она протянула лист не ему, а мне.

Я взяла. Бумага оказалась тёплой от её тела. Почерк был мелкий, ровный, и строчки в нём стояли как солдаты. Я даже не стала читать. Помню только слово «немедленно».

— Если я откажусь?

— Вы не откажетесь.

— Почему?

— Потому что, — сказала Идриэль почти ласково, — если вы откажетесь, государь выйдет вперёд и скажет, что он здесь, что он сам требует прекратить это безобразие и что осмотр оскорбляет его невесту. А он вам не жених, и мы все знаем почему. Выйдет некрасиво. Для всех.

Король дёрнулся. Я не видела лица, но видела, как у него побелела шея над воротом.

— Так что, — продолжила она, — вы пропустите моих людей. Они пройдут по комнатам, проверят подвал, печи, сараи. Ни одной вещи не тронут, ни одной ложки не унесут. Я присмотрю. После этого мы все вместе уедем. Вы, государь, на тракт в столицу. А вы, леди Алиена, останетесь жить, как жили.

— Как я жила, — сказала я, — у меня крыша протекает.

— Починят, — ответила Идриэль. — Отец распорядится.

У неё это вышло так обыденно, так буднично, что меня передёрнуло. Не от угрозы: угрозы я бы пережила. От того, что она не лгала. Она и правда верила, что починят. Что всё закончится хорошо, просто надо поскорее и без шума. Человек, который искренне думает, что делает доброе дело, опаснее любого злодея, потому что с ним не договоришься.

— Хорошо, — сказала я. — Осматривайте.

— Алиена, — глухо сказал король.

— Всё нормально, ваше величество. — Я посмотрела на него. Очень спокойно. Так, как смотрят на тех, кого собираются попросить об услуге. — Только вы мне сейчас вот что скажите. Вы голодные?

— Что?

— Вы, ваши люди, леди Идриэль. Все.

— Алиена…

— У меня хлеб, — сказала я громко, на весь двор. — Свежий, только из печи. Всем хватит, если не жадничать. Вы, конечно, можете отказаться, но тогда вам придётся осматривать дом на голодный желудок, а это плохая примета.

Тишина. Стражники переглядывались. Кто-то из серых отвёл глаза. Идриэль долго смотрела на корзину.

— Вы предлагаете нам хлеб, — медленно сказала она.

— Я предлагаю вам поесть. Хлеб это просто то, что у меня есть.

— Это ловушка?

— Это овёс с золой и кислым молоком. Если это ловушка, то в ней нет ничего, кроме калорий. — Я не знала, как это слово перевести на их язык, и сказала по-своему, а они всё равно поняли. — Ешьте или нет, дело ваше. Но дом ваши люди пусть смотрят, а я пока подержу корзину.

Она не ответила. Что-то в её лице дрогнуло, и мне показалось, что это не злость и не недоверие, а нечто смешное и человеческое: она была голодна. Просто голодна. И знала, что я это вижу.

Из серых вышел один. Невысокий, плотный, лет пятидесяти, с гладкой лысиной и бесцветным лицом, на котором будто стёрли все чувства резинкой. В руке у него была тонкая медная палка, чуть длиннее локтя, с шариком на конце, как у дирижёрской. Он шёл ровно, не оглядываясь. Прошёл мимо меня. Мимо короля. Мимо Дарена, который попытался заступить дорогу, но тут же отступил, потому что стража Идриэль сделала шаг вперёд.

— Замерщик, — тихо сказал Тормин у меня за спиной. Я не заметила, когда он вышел. — Приборщик Совета. Тот самый, что считает камни.

Лысый зашёл на крыльцо и остановился перед дверью. Поднял палку. Шарик на конце чуть качнулся, как стрелка в компасе, и я услышала звук, тонкий, как комариный писк. Он тянул воздух носом, склонив голову, и кивнул сам себе.

— Есть, — сказал он ровным голосом. — Один. В печи.

— Один, — подтвердила я. — Последний. Он на три закладки.

— Это мы проверим.

Он вошёл. Серых за ним потянулось трое. Идриэль спешилась. Не слишком ловко, с хрустом в коленях, и я поняла, что она в седле, наверное, четверо суток. Она взяла у ближайшего стражника повод, потрепала кобылу по шее и пошла за мной. Не рядом, чуть позади. Как идёт гость, которому не очень рады, но который не уйдёт.

В кухне пахло хлебом. Густо, победительно, на всю комнату. Я поставила корзину на стол, на то же место, где она стояла бы в любой обычный день, и убрала полотенце. Вторая буханка лежала сверху: круглая, румяная, чуть лопнувшая сбоку. Рядом лежали остатки первой, нарезанные ломтями. Камень я чувствовала спиной, как человек чувствует взгляд.

Замерщик подошёл к печи. Палка дрогнула, чуть нагнулась в сторону устья. Он заглянул, кивнул, обошёл стол, постучал по стенам, наклонился к полу. Шарик на конце качался. Писк тянулся и менялся, то выше, то ниже, как у настраиваемой струны.

Ничего. Ничего. Ничего.

Я стояла, сложив руки на переднике. Бертина привалилась к стене, зажав рот ладонью. Дарен, бледный, как простыня, вошёл следом за Идриэль и встал у двери. Король и Тормин остались во дворе, я слышала, как они что-то быстро говорят вполголоса.

Идриэль села на лавку, тяжело, будто выпустила воздух. Потянулась к корзине, оторвала от ломтя кусочек. Понюхала. Положила в рот. Пожевала, медленно, с закрытыми глазами. Я смотрела, как у неё напрягаются и расслабляются скулы.

— Кисло, — сказала она.

— Так и должно быть.

— Вкусно.

— Это я знаю.

Она открыла глаза.

— Алиена Рейн, — сказала она тихо, так, чтобы слышала только я, — от запаха хлеба падала в обморок. Мы вместе учились у сестёр-наставниц. Каждую среду пекли что-то на кухне, и её каждую среду выносили на воздух. Она говорила, что от дрожжей у неё в голове звенит.

Я ничего не ответила. Только очень аккуратно, не дрогнув, поправила полотенце на корзине.

— Вам не нужно мне ничего объяснять, — продолжила Идриэль. — Я пока не собираюсь никому говорить. Мне просто было интересно, как давно вы это знаете.

— Что именно?

— Что вам тоже нечего терять.

Палка в углу пискнула. Выше. Резче. Не так, как раньше.

Замерщик обернулся. Шарик на конце медной палки медленно, будто через силу, повернулся в мою сторону. Потом чуть ниже. К столу. К корзине.

Лысый подошёл. Не торопясь, как ходят люди, которые никогда не ошибаются. Склонился над хлебом, и палка в его руке задрожала так, что я услышала, как звенит медь.

Он протянул руку и взял буханку.

Глава 8

Лысый держал буханку обеими руками, как держат чужого кота: не прижимая, но и не давая вырваться. Медная палка зажата под мышкой и звенит. Не пищит уже, а именно звенит, тонко и противно, как ложка в стакане.

Никто не дышал. Я, кажется, тоже. Бертина у стены тихонько сползала вниз, и я успела подумать, что если она сейчас сядет на пол, то лавка с хлебом и камнем окажется самым тихим местом в доме.

Замерщик повертел буханку. Постучал по донышку костяшкой, как стучала я. Звук вышел глухой, не такой, как у первой, и по этому глухому звуку я поняла, что пропала: человек, который всю жизнь слушает камни, не станет слушать хлеб хуже.

— Тяжёлая, — сказал он.

— Мука сырая, — сказала я. — Влажная. Отсюда и вес. Зимой всегда так: тесто водянистое, а печь не прогрета.

— Печь у вас прогрета.

— Это сейчас. Утром она была холодная. Вы бы видели, что творилось.

Идриэль жевала хлеб, глядя в сторону. Лицо у неё стало до странности пустое, как у человека, который не хочет мешать и не хочет смотреть. Я не знала, помогает она мне или просто ждёт, чем кончится спектакль.

Лысый поднёс хлеб к лицу и понюхал. Долго. Закрыл глаза. По лицу его, на котором будто стёрли все чувства, на секунду что-то прошло, как рябь по воде от пролетевшей мимо птицы.

Потом он взял буханку за края и переломил.

Это был плохой хлеб. Я вдруг ясно поняла это, глядя, как он расходится в его пальцах: мякиш слипшийся, с комками, там, где я впопыхах заделывала дыру. А внутри, в самой середине, в тёплой серой мякоти, лежал камень. Красно-чёрный, гладкий, с прожилкой, и от него по хлебу расходились тонкие красные лучики, как трещины на весеннем льду. Он пульсировал. Ровно, спокойно, как сердце у спящего.

Я перестала слышать комнату. Не слышала ни воды в ведре, ни печи. Слышала только свою кровь в ушах и тихое, настойчивое: вот и всё, Марина. Вот и всё.