— Почему вы так думаете?

— Он написал «не бойтесь» про Бертину. Вальтар не позволил бы. Это его собственная приписка. Единственная, что он успел вставить.

Я вспомнила кривой почерк, в клочья. «Бертина у меня, цела, не бойтесь».

В кухне повисла тишина, густая и тёплая, как пар над буханками. Девочка тихо переступила босыми ногами и подошла ко мне. Сама, без просьбы. Взяла за подол передника, как берут маленькие дети, когда боятся, что их оставят.

— Марина, — сказала она.

Я вздрогнула. Я не называла ей своего имени.

— Меня зовут Марина, — повторила она, будто пробуя слово на вкус, и подняла на меня глаза. Серые, огромные, в которых красный отсвет углей то вспыхивал, то гас. — Это ведь вас так звали? Не ту. Вас. Я слышу, как они вас зовут. Они все зовут вас так, а не так, как вас здесь называют.

— Кто «они»?

— Камни.

Король смотрел на нас обеих. Лицо у него было такое, какое бывает у людей, которые много лет шли по тёмному коридору и вдруг увидели свет под дверью, и ещё не знают, радоваться ли.

— Алиена…

— Марина, — сказала я.

— Марина. — Он произнёс имя осторожно, как берут в руки горячее. — Что вы собираетесь делать?

Я посмотрела на десять буханок в печи. На ключ, на листок за пазухой, на девочку, вцепившуюся в мой передник. На Дарена с поднятыми руками, у которого лицо вдруг стало очень старым.

— Печь хлеб, — сказала я. — Много. Столько, сколько получится. До полуночи.

— Зачем?

— Потому что на мельницу мы пойдём не с корзиной. А с хлебом на всех.

Король открыл рот, закрыл. И тут из коридора, со стороны запертого кабинета, донёсся стук. Ровный, неспешный, как будто кто-то очень вежливый постукивал костяшками по двери изнутри.

Господин Орм. Я совсем про него забыла.

— Госпожа Рейн, — донёсся приглушённый, до смешного спокойный голос. — Прошу прощения. Они начали петь. Это нормально?

Глава 14

— Петь? — переспросила Идриэль.

— Они не поют, — сказала девочка. — Они просто громче дышат. Он не умеет различать.

— Господин Орм, — крикнула я в сторону коридора, — это нормально! Не трогайте их и считайте шёпотом!

— Я уже перешёл на сотни! — донеслось в ответ. — Простите, что побеспокоил!

Король потёр лицо ладонью. Рука всё ещё подрагивала, и он спрятал её за спину, как прячут двойку.

— Дарен, — сказал он, не оборачиваясь. — Сядьте.

— Государь…

— Сядьте. На лавку. Руки на стол. Если вы шевельнётесь без разрешения, я не стану вас слушать. А я хочу слушать.

Дарен сел. Тяжело, как садятся, когда выпустили из себя последнее. Идриэль на всякий случай придвинулась к ножу в стене и встала рядом с ним, не вынимая, просто стояла, как сторож.

Я же занялась тем, что умела.

Это странно, но когда мир обваливается, руки всегда знают, что делать. Муки оставалось полтора мешка, один из них треснувший. Соль, зола, остатки закваски, которая за два дня из затравки превратилась в кисло-яблочную живую кашу с пузырями. Я вытащила её на стол, и девочка тут же подошла, встала на цыпочки и заглянула в миску.

— Она радуется, — сказала она.

— Кто?

— Эта. Маленькая. Она не камень, но тоже просит.

— Просит чего?

— Чтобы её не бросали.

Я стала замешивать. Три горсти муки, щепоть соли, закваска, тёплая вода из котла. Тесто сначала липло к пальцам, потом собралось в шар, послушное и упругое. Бертина умела бы тут пошутить про мои руки. Бертины не было, и тишина на её месте ощущалась так, как ощущается выдернутый зуб.

— Ваше величество, — сказала я, не поднимая головы. — Скажите мне честно. Сколько людей вы можете взять без Дарена?

— Четырёх, — ответил король. — Двое здесь, двое во дворе проверяют загородку.

— Против двадцати.

— Против двадцати и одного Вальтара.

— Значит, воевать мы не будем.

— Я не уверен, что нам дадут выбор.

— Дадут, — сказала я. — Если мы придём с едой.

Идриэль издала короткий смешок, нервный, на грани.

— Вы серьёзно? Вы собираетесь накормить армию моего брата?

— Не армию. Людей. Двадцать человек, которые три дня торчат в Топях и едят, судя по всему, то, что нашли. Вы видели, как ваши серые смотрели на хлеб? Они же не злые. Они голодные и на работе.

— Это не одно и то же.

— Для желудка одно.

Я разделила тесто, раскатала, начала лепить. Простые круглые хлебцы, плоские, как лепёшки, но на закваске: быстро, без долгой расстойки. Печь едва успевала. Десять буханок, чудом появившихся на камне, я сложила в корзины, накрыла полотенцами, и они тёплые, всё ещё живые, пахли так, что у короля дёрнулся кадык.

— Это хлеб из… — начал он.

— Из просьбы, — сказала девочка. — Он особенный. Его нельзя продавать.

— А если дарить?

— Можно. Только не из жалости. Если с жалостью, они не берут.

— А с чем берут?

Она задумалась всерьёз, наморщив лоб.

— С интересом. — Подумала ещё. — Когда кто-то правда хочет, чтобы другому было вкусно.

Я чуть не уронила тесто. Вот она, формула: целый учебник «Основ кулинарного дела», тридцать лет санэпидстанции и один шестилетний призрак, и ни у кого не было точнее.

Дарен хмыкнул. Негромко, горько.

— Государь, — сказал он. — Мельница в двух часах езды. Если вы выедете сейчас, будете там раньше срока. Вальтар этого не ждёт.

— Почему вы мне помогаете?

— Не вам. — Он посмотрел на девочку. — Ей. Я вчера в кабинете видел, как она спит на тетради. Одна, босая, свернулась как котёнок. Тетрадь была под щекой. Я понял, что если её найдёт Вальтар, он её…

Он не договорил. Не нужно было.

Король встал. Подошёл к Дарену, и я ждала удара, но он просто положил ему руку на плечо. Тяжело, как кладут камень на могилу.

— Одиннадцать лет, — сказал Кейрен. — Я вас не прощаю.

— Знаю, государь.

— Но вы поедете с нами. Вперёд. Покажете дорогу. И если окажется, что вы нас обманули…

— Я сам себя убью, государь. Для экономии вашего времени.

— Это шутка?

— Отчасти.

Кейрен не ответил. Только руку убрал. Постоял над ним секунду и вышел во двор отдавать приказы.

Я лепила хлеб до сумерек. Идриэль, к моему удивлению, не отходила: сначала молча подавала муку, потом, не спросив, заняла место у второй миски и принялась мять тесто. Получалось у неё ужасно. Жёсткие, слишком сильные движения, тесто рвалось и липло к ладоням.

— Нежнее, — сказала я.

— Это нежнее.

— Нет. Представьте, что оно спящий кот.

— Я не люблю котов.

— Тогда представьте, что оно ваш отец. Только не бейте.

Она замерла. А потом тихо, по-настоящему, рассмеялась, и тесто под её ладонями вдруг стало мягким, как ему и положено.

Девочка сидела на высоком табурете у печи и смотрела, как мы работаем. На коленях у неё лежал кусок тряпки, из которого она медленно, старательно вытягивала нитки. На вопрос, что она делает, ответила: «Плету Бертине платок. Она замёрзла». Я не стала спрашивать, откуда она знает.

К вечеру на столе стояло три десятка хлебов. Круглых, плоских, с насечкой наверху и золотой корочкой. Король заглянул, прикинул вес, присвистнул.

— Лошади столько не потянут.

— Потянут. Мы идём не на лошадях.

— То есть?

— Мельница за Топями. Вы сами говорили, лошадей там не провести. Идём пешком. Я, вы, Дарен, Идриэль и девочка.

— Девочку я не возьму, — сказал король сразу.

— Она пойдёт.

— Нет.

— Она единственная, кто знает, что мельница не просто мельница.

Король открыл рот, но девочка спрыгнула с табурета и подошла к нему. Встала прямо, задрав голову, как стоит перед великаном. Тулуп на ней был до пола, и она подвернула рукава.

— Папа, — сказала она.

Все замерли.

— Я не ваш папа, — медленно сказал Кейрен.

— Не ты. Тот, кто звал. Он тоже был королём. Давно. — Она сморщила нос, словно припоминая. — Он оставил меня в камне, чтобы не забыли. Забыли всё равно. Но ты пришёл. И Марина пришла. Этого достаточно.