— Не читайте, — сказала я.

— Я почти закончил, — ответил он, не поднимая глаз. — Я только повторяю. Хочу знать, что не ошибся.

— Откуда у вас эта страница? Моя здесь. — Я хлопнула себя по груди.

— Ваша там. А у меня копия. Полная. Тормин сделал её тринадцать лет назад, когда ваш отец ещё был жив. Он вам сказал, что переписал три строчки. — Вальтар наконец посмотрел на меня, и в лице у него не было торжества. Только усталость, такая глубокая, что на неё было неловко смотреть. — Он переписал всё. Он был очень аккуратный мальчик. А потом испугался и принёс мне. Мне, не вашему отцу. Я тогда был студентом, мы вместе сидели в библиотеке. Он думал, я смогу объяснить.

— Вы объяснили?

— Я понял.

Позади меня на лестнице раздались шаги, тяжёлые, торопливые. Дарен. Следом лёгкие, босые, быстрые. Ласка. Я подняла руку, и они остановились на последней ступеньке, там, где красный свет из дыры в ступице уже доставал до их лиц.

— Эмрик, — сказал Дарен глухо. — Не надо.

— Ты тоже здесь. Как хорошо. — Вальтар кивнул ему, как соседу. — Дарен, ты ведь знал, что я не хотел их убивать. Правда? Ты слышал, как я говорил о милосердии. Ты ведь хороший человек.

— Я был хорошим человеком, когда это ничего не стоило.

— Это всё, что можно быть.

Я сделала шаг вперёд. Ступица за спиной у него гудела всё громче, по полу шла мелкая дрожь, мука на мешках подпрыгивала.

— Что вы собираетесь делать? — спросила я.

— То, что нужно. — Он закрыл тетрадь и аккуратно положил её рядом с лампой, как кладут вещь, которая больше не понадобится. — Вы же слышали Ласку. Чтобы отпустить её, нужно чужое имя. Настоящее. Я думал об этом всю дорогу. Я думал: кому это под силу? Королю? Король нужен живым, кто-то должен ходить по этой земле и не дать ей развалиться. Идриэль? Она моя сестра. Вам? — Он покачал головой. — Вы появились три дня назад. Вы только-только начали жить. У вас есть хлеб, которого вы ещё не испекли, есть люди, которых вы ещё не накормили. Нельзя прятать такое в камень.

— Вы хотите…

— Я хочу пойти сам. Это справедливо. Я начал, мне и заканчивать. — Он улыбнулся, и улыбка у него была настоящая, мальчишеская, чуть пристыженная. — К тому же, знаете, я всегда мечтал стать частью чего-то важного. А тут такой случай. Камень, который будет греть тысячи людей. Я посчитал: на моей совести их куда меньше, чем в этом камне окажется на моей, э-э… тёплой стороне.

— Это глупо, — сказала я.

— Возможно.

— Это самая глупая вещь, которую я слышала за три дня, а я слышала, как коза съела ложку.

— Не припоминаю такого.

— Не важно!

Я шагнула ближе. Ласка у меня за спиной тихо, почти беззвучно, сказала:

— Он не сможет.

Вальтар обернулся к ней.

— Почему, дорогая?

— Потому что ты не знаешь, как тебя звали. По-настоящему. Тебя звали Эмрик, но это имя тебе дали, когда ты уже был Вальтаром. А до него было другое, которое мама пела, когда ты спал. Ты его забыл.

Он замер. Лампа на полу качнулась, и тень его, огромная, расплывчатая, дрогнула на стене.

— Откуда ты…

— Камни знают всё, что пели над колыбелями, — сказала Ласка. — Они это любят. Мама звала тебя Ёжиком. Ты колючий, когда боишься. Она говорила: «Мой ёжик». Это было твоё имя. Ты его так никому и не сказал.

Вальтар открыл рот. Ничего не вышло. Он сидел, как сидят люди, которым только что сообщили, что у них никогда не было шрама на руке, о котором они всю жизнь рассказывали.

Я воспользовалась паузой. Не знаю, что на меня нашло: в голове было пусто и очень ясно, как бывает в столовой за пять минут до открытия. Я шагнула к дыре в ступице, и красный свет ударил мне в лицо. Тёплый, плотный, пахнущий хлебом, озоном и чем-то ещё: детским, молочным, кислым, как от только что вымытой бутылочки.

— Ласка, — сказала я не оборачиваясь. — Если я положу туда свой ключ?

— Ключ не имя.

— А если хлеб?

— Хлеб уже там. Он просто ждёт, кто скажет.

— Кто скажет что?

— Что остаётся. — Она вздохнула у меня за спиной, и дыхание у неё было горячее. — Это не обязательно навсегда. Если человек правда хочет, чтобы другому было хорошо, он может вернуться. Папа так не смог. Он хотел, чтобы мне было хорошо, но больше хотел, чтобы никто не узнал, что он меня потерял.

Вальтар вдруг рассмеялся. Тихо, сухо, надломленно.

— Ёжик, — повторил он. — Господи, Ёжик. Мама пела «спи, мой ёжик, не колись, под листочком улыбнись». Я забыл. Я тридцать лет не вспоминал.

Он встал. Медленно, как встают после очень долгой болезни. Отряхнул камзол. Подошёл к ступице, мимо меня, не глядя, и я отступила, потому что не знала, что делать, и мне показалось, что сейчас важнее не мешать.

— Эмрик, — сказал Дарен с лестницы. — Вернись.

— Не могу, Дарен. Я уже здесь.

— Ты не понимаешь, что делаешь!

— Понимаю. Первый раз за долгое время. — Он положил ладонь на красный свет, и пальцы его просветились насквозь, как у ребёнка на свету лампы. — Знаешь, я ведь не хотел зла. Это важно. Запомни, что не хотел.

— Запомню.

— Скажи Идри, что в моей комнате, под кроватью, живёт ёж. Настоящий. Я его с осени кормлю. Пусть не забудет.

— Эмрик…

— Спасибо, Марина, — сказал он, не оборачиваясь. — За хлеб. Он правда был вкусный.

И тогда я поняла, что сейчас произойдёт, поняла за секунду до того, как он открыл рот, и сделала то единственное, что умела: рванулась вперёд, схватила его за рукав и заорала так, как не орала с тех пор, как на раздаче у меня сломалась мясорубка:

— Не смей! Слышишь? Не смей, мы найдём другой способ!

— Нет другого, — мягко сказал Вальтар. И начал произносить имя.

Это не было слово. Это была просто короткая нота, тёплая и шершавая, как корка на свежей буханке, и от неё ступица остановилась. Разом. Мука на мешках осела. В тишине, огромной, как церковь, я услышала, что внизу, во дворе, на всех этажах дома, в сараях и колодцах, в каждой печи на сто вёрст кругом что-то отозвалось. Негромко, вежливо, будто кто-то в соседней комнате ответил: «Да».

И в этот момент мою руку, ту, что держала рукав Вальтара, кто-то потянул вниз. Не он. Маленькая горячая ладонь легла поверх моей.

— Марина, — сказала Ласка. — Он не успеет договорить сам. Ему не хватает одного слога. А я знаю, какого.

Вальтар замер. Красный свет в дыре начал сворачиваться в тонкую спираль, как молоко в чашке, когда в него бросают каплю.

— Не говори, — прошептал он. — Девочка, пожалуйста, не…

Она подняла голову, посмотрела на меня серыми, очень взрослыми глазами и улыбнулась. Впервые за всё время.

— Я просто скажу, что мама пела дальше, — сказала Ласка.

Глава 20

Она сказала. Одно слово, короткое, из двух слогов, и я не запомнила его. Так бывает с именами, которые говорят не тебе: слышишь, а в голове не остаётся, как вода в решете.

Вальтар вздохнул. Просто выдохнул, как человек, который шёл с тяжёлой сумкой через весь город и наконец поставил её на пол. Красная спираль в ступице дрогнула, потянулась к его ладони, и он не отнял руки.

— Ёжик, — сказал он удивлённо. — Надо же.

Я держала его за рукав. Ткань была тёплая. Потом стала просто тканью, лёгкой, пустой, с пятном муки на локте, и сквозь неё, сквозь пальцы, сквозь собственное моё упрямство я вдруг ничего не почувствовала.

Рукав повис.

Свет в ступице погас. Не сразу: сначала побелел, потом стал золотым, как мёд на просвет, и тихо гудел ещё секунд десять. Ровно. Спокойно. Как кот.

На полу осталась лампа. Тетрадь. И маленький серый камешек, с ладонь, гладкий, как речная галька, с одной красной прожилкой. Я подняла его. Он был тёплый, и где-то глубоко внутри, на самой границе слуха, что-то тихо, неуверенно поскрёбывало.

— Это не он, — сказала я. — Это же не он?

— Это он, — ответила Ласка. Голос у неё стал другой: выше, звонче. Я обернулась.

Она стояла в тулупе, который теперь был ей совсем не по росту, потому что она выросла. Не сильно, на полголовы, но ступни, до того синие, порозовели. На щеках проступил румянец. Волосы, мокрые сосульками, высохли и завились у висков. Она смотрела на свои руки, на пальцы, сгибала их, разгибала, как смотрят на подарок, который не знают, как развернуть.