— Идёмте, — сказал король.

Мы вошли в кухню, и я сначала подумала, что ошиблась дверью.

Было тепло. По-настоящему, не от камня, а от того, что кто-то затопил печь дровами, самыми обычными, берёзовыми, которых у нас не было. В углу стояла стопка новых поленьев, ровная, как в лавке. Дыра в потолке, та, из которой три дня капало в ведро, была закрыта свежей доской, и пахло от неё смолой. На столе, застланном чистой скатертью, стояли миски. Семь, с горячей кашей, с маслом, настоящим, золотым, с запахом травы. Рядом лежал хлеб. Белый, нарезанный ломтями.

А за столом, на моей лавке, на той самой, где я проснулась три дня назад, сидел человек.

Седой, прямой, лет шестидесяти, в тёмном дорожном сюртуке без единой складки. Лицо у него было чуть вытянутое, строгое, с тяжёлым подбородком и круглыми, добрыми, усталыми глазами, и я знала эти глаза. Я видела их ночью на мельнице. Только там они принадлежали человеку, который решил умереть, а эти принадлежали тому, кто пережил всех, кто пытался.

Перед ним на тарелке лежал булыжник. Бертинин. Серая овсяная лепёшка, твёрдая, как кирпич. Он взял её, переломил двумя пальцами, как не переломила бы и лошадь, и неторопливо, обстоятельно откусил.

— Недурно, — сказал канцлер Вальтар. — Только пережарено.

Бертина издала звук, похожий на писк.

Он вытер пальцы салфеткой и поднял глаза. На дочь. На короля. На ребёнка в руках у Дарена. Последней на меня.

— Присаживайтесь, госпожа Рейн, — сказал он. — Мне говорили, что вы теперь называете себя иначе. Прошу прощения. Марина, если я правильно понял. Я хотел бы поговорить с вами о моём сыне.

Под лавкой, у его ног, что-то шевельнулось. Ёж, незаметно прошмыгнувший за нами в дверь, выбрался из-под стола, огляделся, подошёл к блюдцу, которое кто-то заботливо поставил на пол, и принялся пить молоко.

Блюдце было поставлено заранее. Для него.

Глава 22

Я села. Не потому что приказали, а потому что ноги всё равно не держали, а лавка стояла ближе всего. Бертина метнулась к печи и замерла с кочергой, как часовой, которому не сказали, кого караулить. Король остался на пороге. Идриэль шагнула к отцу и тоже остановилась, в двух шагах, точно упёрлась в стекло.

— Отец, — сказала она.

— Идриэль. Ты замёрзла. Сядь.

— Я не…

— Сядь.

Она села. Это было страшнее любого крика: она села сразу, как садятся с детства, и я увидела, как у неё чуть дрогнули пальцы на краю скатерти.

Канцлер налил себе воды из кувшина. Руки у него были большие, сухие, с выступающими венами, и держали стакан очень аккуратно, как держат вещи, за которые отвечают.

— Я приехал вчера вечером, — сказал он. — Узнал, что Идриэль уехала без охраны, а ворон вернулся без письма. Ворон Эмрика, не мой. Я решил, что всё идёт хуже, чем я ожидал. Пришёл сюда. Дом был пуст. Только старик в кабинете, который считал вслух и просил меня не наступать на камни.

— Орм, — сказала я.

— Он любезно объяснил мне ситуацию. Не всё, но достаточно. Остальное я понял сам. — Он отпил и поставил стакан точно в мокрый кружок на скатерти. — Печь я затопил. Крышу велел починить моему человеку, он прискакал на рассвете. Каша от дороги, не от дома. Я не умею готовить.

— Вижу, — сказала я. — Хлеб купленный.

— Из пекарни в Ренне. — В уголке его рта что-то шевельнулось. — Вы разбираетесь.

— Двадцать лет.

— Да. Мне говорили.

Я не знала, кто и что ему говорил, и спрашивать не стала. Король на пороге сделал шаг, и канцлер, не повернув головы, сказал:

— Государь, вы можете сесть или остаться стоять. Если вы намерены арестовать меня, прошу сделать это после завтрака. Я три дня не ел.

— Я не собираюсь вас арестовывать, — глухо сказал Кейрен.

— Напрасно. Я давно этого заслуживаю. Это записка про измену, отказ при дворе, всё, что вынудило вас поехать на север. Придумал Эмрик, но подписался под ней я. Я знал. Я позволил. — Он говорил ровно, как зачитывают приговор, не себе, а кому-то другому. — Мне казалось, что сын нашёл способ спасти столицу. Что он, в отличие от меня, видит дальше. Я умею считать деньги и людей. Он умел считать то, чего я не понимал.

Тишина. Каша в мисках остывала. Ёж допил молоко и, не обращая ни на кого внимания, полез на колени к канцлеру. Тот не пошевелился. Только чуть сдвинул ногу, давая место.

— Он вам сказал? — спросил канцлер. Не у меня, у воздуха. — Про ёжа.

— Сказал, — ответила я. — Дарену. Чтобы тот передал Идриэль.

— Я нашёл его вчера. Под кроватью. Он сидел и смотрел на меня, как на непрошеного гостя. Я принёс его с собой. Не знаю зачем. Три дня в карете, а он ни разу не свернулся.

— Он не колючий, — сказала Ласка.

Все повернулись. Она сидела на руках у Дарена, свесив ноги, и смотрела на канцлера без малейшего страха, спокойными серыми глазами.

— Он колючий, когда ему страшно. А сейчас ему не страшно.

Канцлер долго смотрел на неё. Лицо его не изменилось, но рука, лежавшая на спине ежа, медленно разжалась и снова легла, мягко, как кладут на что-то хрупкое.

— Это она? — спросил он тихо. — Та, о которой писал Рейн?

— Да, — сказала я.

— Она будет жить?

— Не знаю. Её зовут Ласка. Она хочет есть и спать. Остальное пока неясно.

— Я могу помочь.

— Чем?

— Всем, чем угодно, что у меня есть. — Он поднял на меня глаза, и в них не было ни торга, ни расчёта, только пустая, измученная прямота. — Деньги, люди, печати Совета. Я не прошу прощения: оно не мне решать. Я прошу позволения быть полезным. Хоть в чём-нибудь. Хоть дрова колоть.

Я смотрела на него и думала о Людке с раздачи, о корках в кармане фартука, о том, как страшно бывает человеку, который всю жизнь считал и вдруг обнаружил, что в этих подсчётах потерял главное. Жалости во мне не было. Но было что-то другое, тёплое и усталое, что я бы не назвала прощением.

— Дров нам привезли, — сказала я. — Хорошие. Спасибо.

— Это всё?

— Нет. Мне нужно, чтобы вы не мешали. Я собираюсь печь хлеб. Много. Не для вас и не для Совета. Я хочу научить этому всех, кто захочет. Пекарей, кухарок, солдат, детей. Научить не заклинанию, а простой вещи: печь для тех, кого не знаешь. Это займёт годы. Мне понадобятся люди, мука, печи и чтобы никто не приходил с указами.

— Указов не будет.

— Будут. Вы же канцлер.

— Тогда я их подпишу так, как вы скажете.

— Нет. — Я покачала головой. — Вы их просто не станете подписывать, если я не попрошу. Это разные вещи.

Он слегка наклонил голову, и впервые за всё время в его лице проступило что-то живое: не улыбка, тень улыбки, которая бывает у людей, получивших хороший урок от неожиданного учителя.

— Принято, — сказал он.

Король наконец вошёл, сел напротив, рядом с Идриэль, и взял миску с кашей. Ел медленно, глядя в стол. Я видела, как у него ходят желваки. Он не простил, но ел, и это, наверное, было сейчас всё, что можно.

Бертина осторожно поставила передо мной тарелку. Я зачерпнула. Каша была хорошая, густая, с маслом, и я вдруг поняла, что не помню, когда ела в последний раз: наверное, в прошлой жизни, между яйцами и мокрым кафелем.

Камешек у меня в кармане тихонько стукнул. Один раз. Не поскрёбывал, а именно стукнул, ясно и коротко, как стучат, когда хотят сказать: я здесь.

— Что там? — шёпотом спросила Идриэль.

— Он хочет есть, — сказала я.

— Камень?

— Вальтар.

Я достала его, положила на ладонь. Серый, гладкий, с красной прожилкой. Все замолчали. Канцлер смотрел на него, не мигая, и руки его, лежавшие на коленях, сжались так, что побелели костяшки.

Я отломила от хлебной горбушки крошку, самую маленькую, с ноготь, и положила на камень. Не думая, не прикидывая, хватит ли на день. Просто так.

Крошка потемнела. Тихо, как воск в тепле.

А потом камень дрогнул в моей руке, и из него, очень тихо, будто из-под толщи воды, прозвучал голос. Не громче шороха. Тот самый, мягкий, чуть смущённый, с усталой добротой: