Я присела перед ней на корточки. Колени хрустнули, как у старухи.

— А ты про кого попросила?

— Про Бертину.

— Бертина жива?

— Жива. Она злится. Она ругает его по-всякому, а он сидит и слушает. Ему кажется, что это справедливо.

— Тормину?

— Тому, кто в сапогах без каблуков. — Она вздохнула, совсем по-взрослому. — Он не злой. Он боится. Он всю жизнь боялся, что хлеб кончится. Потому и считает. Он думает: если посчитать, то не кончится.

У меня к горлу подступил комок, быстрый и неуместный. Я вспомнила Людку с раздачи, которая считала каждую котлету и прятала в кармане фартука хлебные корки на чёрный день. Тот день так и не пришёл, а корки она носила до самой пенсии.

— Как тебя зовут? — спросила я.

— Не знаю. Меня никто не звал.

— Совсем?

— Раньше звали. Давно. — Она проглотила последний кусок и вытерла руки о тулуп, оставив тёмные следы. — Папа звал. Но папа так называл другую. А потом она выросла, и он перестал.

Ключ у меня на груди дёрнулся, тёплый, тяжёлый, будто его сжали в кулаке. Что-то под рёбрами, там, где последние три дня шевелилась память Алиены, вдруг замерло. Не вздрогнуло. Затаило дыхание, как делает человек, услышав в темноте своё имя.

Я не успела додумать. Дверь хлопнула, и в кухню влетела Идриэль, красная, растрёпанная, с грязью на щеке.

— Там серые, — выпалила она. — Они требуют… — И осеклась, увидев ребёнка. — Это кто?

— Гостья, — сказала я.

— Откуда?

— Из окна.

— Что?

— Потом, — хором сказали мы с королём.

Идриэль закрыла рот. Подошла ближе, не торопясь, словно боялась спугнуть. Остановилась в двух шагах от девочки и очень тихо спросила:

— Ты из тех, кто в камнях?

Девочка посмотрела на неё внимательно, оценивающе, и впервые на её лице появилось что-то вроде любопытства.

— Вы умная, — сказала она. — Вы читали. Вы первая, кто спросил правильно.

— Я читала только то, что нам разрешали.

— Значит, там было достаточно.

Идриэль медленно опустилась на скамью. Руки у неё дрожали, и она спрятала их под плащ.

— Господи, — сказала она. — Отец говорил, что это сказки для кормилиц.

— Ваш отец, — тихо ответила девочка, — не так уж ошибается. Он просто хочет, чтобы это было сказкой. Так спокойнее.

Король шагнул вперёд. Лицо у него было серое, как зола, и под глазами залегли тени такие, что хотелось дать ему подушку, одеяло и пинка в сторону кровати.

— Мне нужно знать одну вещь, — сказал он. — Тетрадь. Где она?

— У того, кто просил.

— Тормин?

— Нет.

— Тогда кто?

Девочка не ответила. Она смотрела мимо него, куда-то ему за плечо. Потом перевела взгляд на меня, снова на него и очень тихо, почти шёпотом, сказала:

— Вы только не кричите. Он не любит, когда кричат.

— Кто?

— Я не хотела. Он принёс мне хлеб, когда никто не приносил. Он единственный. Он сидел под окном три ночи. Я думала, что он хороший.

В кухне стало тихо. Не просто тихо: вымерло. Я слышала, как стучит моё сердце, как гудит печь, как в сенях скребётся коза. И как где-то у самой двери чуть слышно скрипнула половица под тяжёлой ногой.

— Это ведь не Тормин открыл окно, — сказала я. — Окно открыла ты. Но кто тебя научил, что можно?

Девочка подняла руку. Маленький, тёплый палец показал не на меня и не на короля. Мимо. За спину Кейрена, к двери.

К Дарену.

Он стоял у косяка, прислонившись плечом, как всё это время. Лицо у него ничего не выражало. Только пальцы, широкие, мозолистые, с въевшейся под ногти чернильной синевой, которую я раньше принимала за грязь, медленно, не торопясь, разжимались на рукояти ножа.

— Государь, — сказал Дарен так буднично, будто просил передать соль. — Вам бы отойти от неё. Она сама не понимает, что говорит.

Глава 13

Король не отошёл.

Это я заметила первой, потому что смотрела на него, а не на нож. Кейрен стоял, как стоял, с рукой на мече, и только плечи у него чуть опустились, как опускаются у человека, который тащил мешок три дня и наконец услышал, что в мешке дыра.

— Дарен, — сказал он.

— Государь.

— Двенадцать лет.

— Одиннадцать, — поправил Дарен. — Вы вечно округляете в мою пользу.

Он оттолкнулся от косяка. Не рванулся, не прыгнул, просто выпрямился, и стало видно, какой он на самом деле большой. Раньше он всё время сутулился, будто извинялся за рост. Нож держал низко, лезвием вдоль бедра, и я вдруг подумала, что руки у него не дрожат совсем. Совсем. Даже когда у короля, который стоял в трёх шагах, они тряслись весь день.

— Девочка, — сказал он спокойно. — Иди сюда.

Она не пошевелилась. Тулуп сполз у неё с одного плеча, и я увидела, что по ключице, под кожей, пробегает слабый красный отсвет, как по углям, когда на них подуешь.

— Не пойду, — сказала она.

— Я же принёс тебе хлеб.

— Принёс. А потом сказал, что если я не принесу тетрадь, он перестанет.

— Я не говорил «перестанет».

— Ты сказал «придётся подумать». Это то же самое.

Я никогда не слышала, чтобы шестилетний ребёнок так точно разбирал интонации. Дарен тоже, кажется, не слышал: лицо у него на мгновение дёрнулось, как у человека, на которого вылили воду.

Я встала. Медленно, не поворачиваясь к нему спиной, и шагнула так, чтобы оказаться между ним и девочкой. Идриэль на скамье перестала дышать. Тулуп с ребёнка я поддёрнула обратно на плечо, как поправляют одеяло.

— Дарен, — сказала я. — Вы же просили лепёшек в первый вечер. Помните? Стояли на пороге, мялись. Спросили, можно ли вам тоже, если останется.

— Помню.

— Вы тогда врали про нос.

— Я не врал. Я правда не ел.

— Тогда почему стали?

Он помолчал. На скуле у него дёрнулась мышца.

— Потому что вы дали, — сказал он негромко. — Не спросив, кто я. Это не так просто, госпожа. Мне давно никто не давал просто так. Люди дают тем, от кого что-то хотят.

— А вы чего хотели?

— Ничего. Только ничего не вышло. — Он слегка усмехнулся. — Хлеб был хороший. Я ел и думал: ну вот, теперь будет труднее.

— Что труднее?

— Делать то, что я должен был сделать.

Король шагнул вперёд. Я думала, он закричит, выхватит меч, но он сказал тихо:

— Кто?

— Вальтар, — ответил Дарен. — Не канцлер. Старший сын. Он всё придумал: записку про измену, отказ при дворе, поездку на север. Идея была в том, чтобы вы сами привезли записи сюда и сами их нашли. Вам бы никто не поверил, а вот они поверили бы вам.

— Зачем?

— Потому что камни пока слушаются тех, кто им нужен. А вам, государь, они слушаются. Вы просто не знали.

Король побледнел. Идриэль издала тихий, придушенный звук.

— Мой брат, — прошептала она. — Он… Он же в библиотеке всё время сидит.

— Он там и сидел, — сказал Дарен. — Читал то, что вам запрещали. Только в отличие от вас он не удовлетворился чтением.

— Что ему нужно? — спросила я.

— Всё. Камни, корона, девочка. Вы, госпожа, потому что без вас у девочки нет якоря. А без девочки камни не проснутся. Он хочет, чтобы они проснулись и работали на него.

Я вдруг очень ясно поняла, что стоит за последними словами на странице двадцать девять. «Не отдавай корону тому, кто хочет её спасти». Не чтобы завладеть. Чтобы спасти. Люди, которые спасают, никогда не спрашивают, нравится ли это спасаемому.

— Вы ему помогали, — сказала я.

— Помогал.

— И почему сейчас говорите?

Дарен посмотрел на девочку. Та смотрела на него в ответ, не мигая.

— Потому что она не должна была догадаться, — сказал он. — Она догадалась. Значит, камни уже не по его правилам играют. А я, госпожа, всю жизнь ставил на победителя.

— И?

— И похоже, что поставил не туда.

Он вдруг швырнул нож. Не в нас. В стену, рядом с дверью, так, что лезвие вошло в дерево по рукоять и мелко задрожало. Потом поднял пустые руки ладонями вперёд.

— Я не сопротивляюсь, государь. Я просто хочу, чтобы вы знали: мельница это ловушка. Там не Тормин. Там Вальтар и человек двадцать. Бертина у них. Тормин у них. Они ждут вас и ждут её. — Он кивнул на меня. — Потому что Тормин послал письмо под диктовку, а потом, наверное, пожалел.