Голосом Бертины.

— …Госпожа! Не ходите! Они ждут не вас, они ждут...

Крик оборвался. Колокол ударил в четвёртый раз.

Девочка сжала мою руку, и ладонь у неё горела, как печной камень.

— Быстрее, Марина, — сказала Ласка. — Он начал.

Глава 16

Мы побежали, и я сразу пожалела о каждой лепёшке, которой не доела за последние три дня. Снег под сапогами проваливался, воздух резал горло, а мешок с хлебом бил по спине, как чья-то настойчивая ладонь.

Топи начинались внезапно. Только что под ногами была дорога, утоптанная, с колеёй, и вот уже вокруг стелется серая равнина с чёрными кочками, из которых торчит мёртвая трава. Над ней висел туман. Не белый, а грязно-жёлтый, как старое молоко, и пахло от него гнилой водой и прелой листвой, и ещё чем-то сладковатым, тяжёлым. Кейрен велел идти след в след. Дарен шёл первым, ощупывая землю палкой, и по спине его было видно, что дорогу он знает не по рассказам.

— Тут можно провалиться, — бросил он через плечо. — Не в воду. Хуже. В ил. Он не отдаёт.

— Спасибо, ободрил, — сказала Идриэль.

— Я не ободряю. Я предупреждаю.

Колокол бил через равные промежутки. Раз. Пауза. Раз. Я считала удары, пока не поймала себя на том, что считаю, и бросила. Рядом со мной Ласка не бежала, а будто скользила, и следов на снегу она почти не оставляла. Тулуп волочился за ней, как шлейф.

Мельница показалась, когда совсем стемнело. Сначала я увидела не её, а свет: узкий, оранжевый, в окне под самой крышей. Потом силуэт, чёрный, косой, с обломанными крыльями, которые торчали в небо, как рёбра. Вокруг, на кочках, горели факелы, штук пятнадцать, и в их свете двигались тени людей.

— Ложись, — шепнул Дарен.

Мы залегли в мокрую траву за кочкой. Холод проник сквозь одежду сразу, до костей. Я лежала лицом в снег и видела краем глаза, как король смотрит на мельницу, и как у него ходят желваки.

— Двадцать два, — прошептал Дарен. — Двое на крыше. Шестеро у дверей. Остальные по периметру. Вальтар внутри.

— Откуда знаете?

— Я рисовал им схему.

— Прекрасно, — сказала я. — А выход есть?

— Задняя дверь, к запруде. Она была заколочена. Сейчас, не знаю.

— Колокол, — сказал король. — Зачем им колокол?

— Чтобы мы пришли быстрее, — тихо ответила Ласка. — И чтобы Бертина кричала.

Я повернулась к ней.

— Что значит «чтобы кричала»?

— Он её не бьёт, — сказала девочка. — Он просто не даёт ей спать. Говорит, что если она замолчит, он решит, что она мёртвая, и тогда придётся что-то делать. Она не хочет, чтобы пришлось.

Меня затрясло. Не от холода.

— Идриэль, — сказала я. — Ваш брат. Что он за человек?

Она долго молчала. Факелы отражались в её серых глазах, как две дрожащие точки.

— Он добрый, — наконец сказала она. — Правда. Он всегда был добрым. Выхаживал птиц с перебитыми крыльями, у него в комнате жил ворон, представляете? Ворон, который ему приносил записки... — Она осеклась. — Господи. Тот ворон. С письмом.

— Он выхаживал птиц, — сказала я.

— Да.

— А потом отпускал?

Идриэль не ответила. Это был ответ.

Король шевельнулся.

— Мы не будем здесь лежать до рассвета. Нужен план.

— У меня есть, — сказала я.

— Хлеб?

— Хлеб. — Я приподнялась на локтях. — Идриэль, вас они знают. Пойдёте к парадной двери. Скажете, что вы пришли поговорить с братом, одна, без охраны. Возьмёте корзину. Вас пропустят, потому что вы дочь канцлера и сестра Вальтара. Пока вы будете внутри, мы с королём пройдём к задней двери.

— Он сразу поймёт.

— Конечно. Поэтому вы должны говорить долго. Очень долго и очень скучно. Умеете?

— Я Вальтар, — сказала Идриэль сухо. — Я умею быть скучной в промышленных масштабах.

Король издал звук, похожий на кашель. Дарен отвернулся, плечи у него затряслись.

— А я? — спросил он.

— А вы, Дарен, пойдёте с ней.

— Чтобы он меня убил?

— Чтобы он вас увидел. Вы ему нужны живой, чтобы допросить. Это даст нам минут десять.

Он помолчал. Потом коротко кивнул.

— Хорошо.

Идриэль встала, отряхнула колени, сняла с шеи плотный шарф и накрыла им голову, будто платком. Одёрнула плащ. Взяла у меня мешок с хлебом, и он оказался ей до колен, неуклюжий, как ребёнок на руках.

— Госпожа Марина, — сказала она тихо.

— Да?

— Если мой брат что-то сделает с Бертиной…

— Не делайте ничего. Тяните время.

— Я не про себя. — Она посмотрела на меня серыми, очень ясными глазами. — Я про вас. Не дайте ему вас убедить. Он умеет. Он говорит так, что хочется верить.

— Я двадцать лет слушала поставщиков. Меня не убедишь.

Она улыбнулась уголком рта и пошла. Дарен последовал за ней, как тень. Они вышли на свет, и я слышала, как кто-то из стражи крикнул: «Стой!» — и как её голос, спокойный, усталый, ответил что-то про брата и про отца и про то, что она замёрзла и просто хочет поговорить.

— Идём, — шепнул король.

Мы ползли по мокрой траве, обходя мельницу кругом, и Ласка ползла между нами, ловко, как ящерица. Задняя стена была сложена из серого камня, но не заколочена: дверь стояла приоткрытой, и из щели тянуло теплом и запахом, который я узнала бы с закрытыми глазами. Хлеб.

— Это ловушка, — прошептал король.

— Конечно.

— Идём?

— А куда деваться.

Внутри мельница оказалась больше, чем выглядела снаружи. Огромные жернова, замершие под потолком, как зубы великана. Лестницы, помосты, мешки с мукой, сложенные в стены. Тихо. Слышно было только, как в глубине равномерно, мерно что-то капает и как где-то выше, на верхнем этаже, скрипнул под тяжестью человека пол.

А потом я увидела Бертину.

Она сидела на мешках посреди зала, привязанная к столбу, в одной рубахе и чужом плаще, с растрёпанными волосами, с синяком под глазом. Рядом, у её ног, стояла корзина. Из корзины торчал край той самой буханки с лопнувшей коркой, и от неё шёл ровный красный свет.

Она подняла голову. Увидела меня. Глаза у неё стали огромные.

— Госпожа, — выдохнула она одними губами. — Уходите.

— Тише, Бертина, — шепнула я, подбегая. Нож у меня был, тот самый, что Дарен швырнул в стену, я прихватила по дороге. Перерезала верёвку. Бертина упала мне на плечо, тяжёлая, дрожащая, пахнущая потом и страхом.

— Он здесь, — прошептала она мне в ухо. — Он слышит. Он слышит всё.

— Кто?

— Не Вальтар. Тормин. Тормин сидит там, на втором этаже, и он... он не сам. Ему... — Она захлебнулась. — Он велел мне передать вам. Когда вы придёте. Чтобы вы ничего не ели.

Я не успела спросить, что это значит. Ласка, стоявшая в тени у стены, вдруг сказала очень громко и очень ясно, так, что эхо ушло под самую крышу:

— Это не хлеб!

Из корзины, из лопнувшей буханки, рванулся красный свет, залил весь зал, и я увидела, что камень внутри уже не камень. Он разросся, раздулся, прорвал корку, как семя прорывает землю. А из него, медленно, разворачиваясь, тянулись тонкие красные нити. Они ползли по полу к моим ногам, к ногам Бертины, к королю, и каждая, касаясь кожи, оставляла лёгкое, тёплое, ласковое прикосновение.

И я вдруг очень сильно, до слёз, захотела спать.

Король качнулся. Меч выпал у него из пальцев, звякнул о камни.

— Не слушайте, — услышала я голос Ласки, будто издалека. — Не слушайте. Это не колыбельная. Это он поёт.

Сверху, со второго этажа, раздался негромкий, очень мягкий, очень добрый мужской голос:

— Вот видите, как просто. Я же говорил, что никому не будет больно.

Глава 17

Спать хотелось так, как не хотелось никогда: не от усталости, а от доброты. Будто кто-то большой и тёплый накрыл меня одеялом и сказал: хватит, ты сделала достаточно.

Колени подогнулись. Я села на мешки рядом с Бертиной, и мука под нами тихо вздохнула. Нити лежали на моих лодыжках ласковые, как кошачьи хвосты. Король опустился на одно колено, потом на оба, и лицо у него стало таким спокойным, каким я его ещё не видела. Без теней. Без складки между бровей. Это испугало меня сильнее всего.