Замерщик смотрел на камень. Смотрел долго, не двигаясь, не говоря ни слова. Палка под мышкой звенела уже на пределе, а он будто её не слышал. Потом вдруг, очень медленно, свёл обе половинки хлеба вместе, как закрывают книгу, и поднял на меня глаза.

Глаза у него оказались светлые, почти бесцветные. Усталые до дна.

— Пять лет, — сказал он тихо. Так, чтобы слышала только я. Идриэль, надо отдать ей должное, в этот момент очень внимательно изучала свою горбушку. — Я вношу цифры в ведомость. Пять лет, каждый месяц. Четырнадцать. Двенадцать. Девять. Семь. Они всё время идут вниз, понимаете? Я пишу и думаю: когда же она пойдёт вверх, хоть раз, хоть на единицу.

— Не понимаю, о чём вы, — сказала я.

— Понимаете.

— Это хлеб.

— Это хлеб, — согласился он, не отводя взгляда. — И он тёплый. Я два года не чувствовал тепла в руках. Медь холодит. Руки немеют, перестаёшь различать, горячее или нет. А сейчас…

Он замолчал и посмотрел на свои пальцы. На подушечках, белых, обмороженных, как у меня вчера утром, проступил слабый розовый след.

Идриэль положила горбушку на стол.

— Господин Орм, — сказала она ровно. — Что показывает прибор?

Он повернулся к ней. Не сразу. Секунд пять он стоял, держа в руках собранный хлеб, и мне казалось, что я слышу, как в нём что-то взвешивается. Тонкие весы с чёрной печатью, на одной чаше пять лет цифр, на другой тёплая буханка.

— Прибор показывает один камень в печи, — сказал он. — Подтверждено. Остальное — помехи.

— Помехи?

— От закваски. Брожение даёт летучие соединения, они сбивают медь. Известный эффект, леди Идриэль, описан в третьем томе трудов Хранителей. Вы могли читать.

— Я читала.

— Тогда вам знакомо.

— Мне знакомо, — сказала Идриэль и очень внимательно посмотрела на него. — Там ещё говорится, что эффект проявляется в хлебе только при условии, что хлеб…

— Свежий, — быстро закончил он. — Да.

Они смотрели друг на друга. Я стояла между ними и чувствовала себя пирогом, который двое делят, притворяясь, что говорят о погоде.

Орм положил хлеб на стол. Бережно, ровно в корзину, на то самое место, откуда взял, и прикрыл полотенцем так аккуратно, будто укладывал спать. Потом достал из-за пазухи маленькую книжицу в чёрном переплёте, раскрыл и что-то вписал. Я видела краем глаза: цифра «1», и больше ничего.

— Подвал, — сказал он, не поднимая головы. — Я осмотрю подвал и хозяйственные постройки. Леди Идриэль, прошу вас не сопровождать меня. Прибор капризен рядом с лошадьми.

— Не буду.

Он ушёл. Двое серых, топтавшихся у порога, потянулись за ним. Шаги их удалились по коридору, и в кухне снова стало слышно печь.

Я выдохнула. Все выдохнули. Бертина всё-таки села на пол, и никто её не поднимал.

— Вы знали, — сказала я.

Идриэль пожала плечами.

— Я догадывалась. С тех пор как увидела ваши руки.

— А что с моими руками?

— Мука под ногтями. А Алиена не позволяла себе даже заусенцев. — Она отряхнула крошки с колен. — И ещё то, как вы смотрите на людей. Алиена всегда смотрела в пол. Это было… удобно. Вам вот неудобно. И это хорошо. Не знаю, что с вами случилось и откуда вы взялись, и не спрашиваю. Но я знаю, что мой отец вас убьёт, если узнает. Не потому что он злодей. Просто камни для него вопрос порядка, а вы нарушаете порядок одним своим присутствием.

— А вы?

— Я устала, — сказала Идриэль просто. — Я не хочу быть женой короля. Не хочу сидеть в зале, где все друг друга боятся и улыбаются. Хочу домой. Хочу в библиотеку. Там тихо и никто не требует наследников.

— Вы это королю говорили?

— Он не спрашивал. — Она чуть улыбнулась, и от этого лицо сразу стало моложе. — Он вообще мало кого спрашивал. Всё решал сам, как лучше, и каждый раз выходило хуже.

Я не нашлась, что ответить. В этом было что-то такое точное, что даже защищать короля перед ней показалось нечестным.

— Что вам нужно? — спросила я наконец.

— Пока что ничего. Вернее, — она запнулась, — я хочу, чтобы это было последним, что нам с вами придётся делать вдвоём в одной комнате с чужим. Давайте он осмотрит подвал и уедет. А потом мы поговорим. По-человечески.

— А если подвал…

— Что подвал?

Я не успела ответить. Потому что снизу, из-под пола, из-под плиток, по которым только что прошли тяжёлые шаги Орма, донёсся звук.

Тонкий, дрожащий писк медной палки. Всё выше и выше. Как комар над ухом. Как вода, которая вот-вот закипит.

Он шёл не из подвала. Я знала это точно, потому что подвал был слева, а писк ползал где-то правее и глубже, под коридором, где за кладовой, мимо ступенек вниз, находилась дверь с железными накладками.

Ключ на моей груди дёрнулся и стал горячим, как уголёк.

— Бертина, — сказала я очень спокойно. — Беги во двор. Найди Тормина. Скажи: «Кабинет». Больше ничего не говори.

— Госпожа…

— Беги.

Она вскочила и вылетела за дверь так, что запрыгали половики. Идриэль смотрела на меня, не мигая.

— Что там? — спросила она.

— Ничего, — сказала я. — Там пыль и мыши.

— Алиена.

— Не Алиена, — сказала я, и это вырвалось само, быстрее, чем я успела прикусить язык. — Меня зовут Марина. И сейчас я пойду туда, а вы можете идти за мной или остаться здесь и доедать хлеб. Но если пойдёте, придётся выбирать, на чьей вы стороне. Прямо сейчас. Не после.

Идриэль медленно встала. Стряхнула с юбки последнюю крошку. Одёрнула мятый плащ.

— Марина, — повторила она, пробуя слово, как пробуют незнакомый плод. — Красиво.

— Это всё, что вы скажете?

— Нет, — ответила она. — Ещё я скажу, что у вас на лестнице дует, и что коридор налево, а не направо. Идёмте. Только быстро. У Орма хорошее чутьё, но ноги короткие.

Мы побежали.

Глава 9

Коридор налево, мимо кладовой, до лестницы вниз. Память Алиены вела меня сама, как ведёт собака, которая знает дорогу домой и не понимает, зачем хозяин тормозит. Тулуп я бросила на кухне, и теперь холод пробирался под рубашку, но мне было всё равно. Ключ жёг грудь сквозь ткань, и я бежала, придерживая его ладонью, как придерживают больной зуб.

Идриэль неслась следом. Плащ у неё хлопал, коса съехала на спину, и дышала она так, будто за последние четыре дня ни разу не бегала. Ни разу и не бегала, наверное. Люди, которые читают при плохом свете, редко бегают.

— Налево, я же сказала! — выдохнула она.

— Я и так налево.

— Вы направо смотрите!

— Я куда надо смотрю!

Это было неправдой. Я смотрела на дверь в конце коридора, на ту самую, с железными накладками, у которой кто-то стоял. Невысокая, плотная фигура с медной палкой, нацеленной в щель между створкой и полом, как нацеливают нож в замок.

Орм.

Он стоял к нам спиной. Шарик на конце палки не качался, а дрожал мелко и часто, и от этой дрожи по всему коридору тянулся тонкий звон. Звенели ложки на кухне, мне показалось. Звенели зубы.

— Ноги у него короткие, — прошипела Идриэль. — Как же.

— Он ходит тихо.

— Он ходит как человек, который двадцать лет никуда не торопится.

Мы затормозили в пяти шагах. Орм не обернулся. Лысина у него блестела от пота, хотя в коридоре стоял холод, от которого заиндевели бы усы у любого.

— Подвал слева, — сказала я. Голос получился почти ровный. — Вы ошиблись дверью.

— Нет, — ответил он. — Подвал я осмотрел. Там картошка и крысы.

— Вы быстро.

— Я привык.

Он опустил палку и наконец повернулся. Лицо у него было такое же, как всегда: стёртое, бесцветное. Но под этой стёртостью, как под слоем побелки, проступало что-то живое, нервное, и я вдруг увидела, что руки у него дрожат. Не от страха. От возбуждения, наверное, как у охотника, который долго шёл по следу и вышел на лежбище.

— Госпожа Рейн, — сказал он. — Что за этой дверью?

— Кабинет отца.

— Он заперт.

— Да.

— У вас есть ключ.

Я промолчала. В таких разговорах «да» и «нет» одинаково опасны, а молчание хотя бы честное.