— Я в этих ваших печах ничего не понимаю.

— Научишься.

— Мариша…

— Людка, — я подошла и взяла её за руки, большие, честные, с короткими ногтями. — Мне нужна заместитель. Не Бертина. Бертина у меня и так заместитель. Мне нужен начальник цеха. Настоящий. Который построит всех за час и никого не обидит. Ты же всё умеешь.

Она стояла и смотрела на меня. Глаза у неё блестели, и она моргала часто, как моргают, когда пытаются удержать то, что не удержать.

— Начальник цеха, — повторила она. — Это ж с зарплатой.

— С зарплатой. И с половником.

— Тогда ладно, — сказала Людка, шмыгнув носом. — Но чтоб без самодеятельности.

— Чтоб без самодеятельности, — согласилась я.

Наверху хлопнули двери, зазвенели голоса, и Дед тихо засмеялся.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь пончики. Давай, внучка. Фритюр, сахар. Я подскажу, где что лежит.

Я закатала рукава. Кейрен встал рядом, тоже закатал, молча. В его руке по-прежнему лежал белый камень, и он, видимо, не знал, куда его деть, поэтому положил на ближайшую полку, между двумя глиняными горшками. Камень тихо загудел, одобрительно.

— Нежнее, — сказала я, показывая, как резать кольца.

— Я нежно.

— Вы рубите.

— Это от волнения.

— Вы же не на троне.

— Хуже.

Корочка и Ласка, сидевшие у Деда на коленях, переглянулись и синхронно закатили глаза. Дед, не глядя, подмигнул обеим золотым устьем.

Тесто для пончиков получилось лёгкое, пышное, с дырочкой посередине. Я бросила первое в кипящее масло, и оно сразу всплыло, покрылось золотистой коркой и запахло так, что у Бертины глаза стали круглыми. Достала, обваляла в сахаре, откусила. Горячее, мягкое, с хрустящим краем.

— Ну как? — спросил Дед.

Я прожевала. Проглотила. И поняла, что не помню, когда в последний раз ела что-то только потому, что хочется.

— Идеально, — сказала я.

— Тогда давай всем.

Мы раздали. Кейрену, Людке, Бертине, девочкам, Хлебнице, Рейну, Орвену, Тормину, который уронил первый в золу и совершенно не расстроился. Камни наверху, и светлые, и белый, и золотой в печи, загудели разом, довольные, как кошачье стадо у миски. Эмрик в кармане стукнул дважды, и я, не спрашивая, положила на него крошку сахара.

Дед жевал медленно, с закрытыми устьями.

— Вот оно, — сказал он тихо. — Вот что я забыл за три сотни лет. Что бывает вкусно просто так.

В подвале стало так тепло, что запотели стены. А я стояла посреди древней пекарни с липкими от сахара пальцами, в окружении людей, которых не выбирала, и думала, что завтра в четыре утра опять вставать, замешивать, ругаться на печь, спорить с Агафьей, отвечать на письма короля, который теперь будет сидеть за соседним столом.

И что это, пожалуй, лучшая жизнь из всех, какие мне предлагали.

Где-то под потолком, далеко, на самом верху лестницы, чуть слышно стукнул колокольчик на воротах. Кто-то приехал. Кто-то очередной, с очередным письмом, указом или просто голодный.

— Пусть заходят, — сказала я, не оборачиваясь. — У нас пончики.

Глава 45

Приехала женщина.

Не гонец, не стражник, не очередная делегация из-за Топей. Одна, на мохнатой невысокой лошадке, в мужском тулупе, перетянутом верёвкой, с кожаной сумой через плечо и с лицом, которое привыкло к ветру и не просило снисхождения. Лет сорока. Широкие скулы, короткие волосы под вязаной шапкой, на левой щеке две застарелые царапины, как от кошачьих когтей.

Бертина встретила её у ворот и вернулась с таким видом, будто увидела говорящую козу.

— Госпожа, она спрашивает не вас. Она спрашивает «того, кто в печи».

— Какой печи?

— Я думала, вы знаете.

Я знала. Вернее, поняла, когда выбралась из подвала на двор, облепленная сахаром, и увидела, как гостья стоит посреди двора и смотрит не на дом, не на людей, не на длинный стол. Она смотрела на трубу. Долго и внимательно, как смотрят на знакомого, которого не видели много лет и не уверены, что он вас помнит.

— Здравствуйте, — сказала я. — Вы голодная?

Она перевела взгляд на меня. Глаза у неё были светло-карие, цепкие, и в них стояла не усталость, а какое-то сдержанное, упрямое ожидание.

— Нет, — сказала она. — Я приехала отдать долг.

— Кому?

— Печи.

Из дверей кухни вышел Дарен, остановился, и лицо у него стало странное, как у человека, который услышал в чужом разговоре своё имя.

— Герта, — сказал он.

— Дарен. — Она не удивилась. — Ты жирнее, чем я думала. Тебя здесь кормят.

— Ты же умерла.

— Я так и знала, что вам скажут. — Она усмехнулась одним уголком рта. — Одиннадцать лет назад меня объявили умершей. Помнишь? Вальтар-младший велел. Потому что я видела, как он прятал в архиве чёрный камень, и не поняла, что надо молчать.

Я посмотрела на Дарена. Он стоял с открытым ртом, и на лице у него шла такая работа, что мне стало неловко смотреть.

— Это моя сестра, — выдавил он. — Старшая. Я думал, её убили.

— Не убили. Увезли. — Герта сняла сумку и поставила на землю, аккуратно, как ставят что-то хрупкое. — Куда, неважно. Там была печь. Старая, на краю света, в деревне, которой нет на картах. Мне сказали: пеки, пока не научишься. Я пекла одиннадцать лет. Не умела. Хлеб выходил как камень. Но печь не гасла.

— Почему? — спросила я.

— Потому что я пекла для тех, кого не знала. Не нарочно. Просто там никого не было. Я оставляла буханки на пороге, а утром они исчезали. Я думала, звери. Оказалось, нет.

Она подняла сумку и развязала горловину. Внутри, в соломе, лежало что-то округлое, завёрнутое в тряпку. Она вынула и протянула мне обеими руками.

Камень. Размером с большую репу, шершавый, как необожжённая глина, тёплый, без единой трещины. Он тихо дышал.

— Восьмой, — сказала она. — Не из тех, что считаются. Его никто не закапывал и никто не помнил. Он вырос сам, в моей печи, из одиннадцати лет плохих буханок. — Она помолчала. — Он сказал, что хочет сюда. К Деду.

В подвале, под нами, что-то радостно ухнуло, и весь двор ощутимо качнулся.

Дарен наконец сдвинулся с места. Подошёл к сестре, остановился в шаге и вдруг неловко, по-медвежьи, обнял её так, что хрустнули рёбра у обоих. Герта сперва стояла прямая, потом уткнулась лицом ему в плечо и сказала глухо:

— Ты мне чуть не сломал сумку.

— Прости.

— Не ломай.

Я приняла камень. Он был тяжелее, чем выглядел, и тёплый до самой глубины, как булка, которую только что завернули в полотенце. Прижала к груди. Эмрик в кармане стукнул, приветствуя, белый камень на полке в подвале отозвался, а золотой в печи загудел громче.

— Ну вот, — сказал за моей спиной Кейрен, вышедший следом, с сахаром на подбородке. — Теперь у нас камней больше, чем людей.

— Людей тоже прибавляется.

— Это правда.

Он стоял рядом, и от него пахло пончиками и дымом, и я подумала, что за эти дни всё как-то странно устроилось: корона осталась в сундуке, регенты разъехались, а король в чужом переднике учился отличать закваску от опары и ни разу не пожаловался.

— Кейрен.

— Да?

— Нам понадобится письмо в столицу. Для Совета. Объяснить, что мы тут делаем.

— Я напишу.

— Нет. Я сама. Вы начнёте с «прошу вас» и спутаетесь.

— Справедливо.

Я протянула руку Герте.

— Заходите. У нас каша, пончики и ужин на всех, кто пришёл. А завтра в четыре утра подъём. Печь будить.

— Печь не спит, — сказала Герта.

— Тогда просто вставать.

Она посмотрела на длинный стол, на людей, на хлеб, на ёжа, который неторопливо пересекал двор. На двух девочек, спорящих на крыльце, чьё это сегодня дежурство по воде. На Хлебницу, которая сидела на ступеньке с лопатой в руках и учила рыжего мальчишку правильно держать её, чтобы не получить в лоб.

И я увидела, как у Герты расправились плечи. Не сразу, медленно, как расправляется тесто, которому наконец дали отдохнуть.

— Я думала, меня здесь не ждут, — тихо сказала она.