ЕслиАлиеначитает это, а я надеюсь, что читает, пусть знает: ей не нужно учиться магии. Магия не в ней. Магия в том, что она не умеет считать».

— «Не умеет считать», — повторила я.

— Это про вас, — сказал король. — Про прежнюю.

— Про обеих.

Он промолчал. Я перевела взгляд ниже. Последние строки были написаны другим почерком, мелким, нервным, чужим. Не отцовским. Тем самым, что я видела на чертеже у Тормина.

«Копия верна. Т.»

И внизу, почти у края, совсем другим пером, кто-то дописал уже недавно, чернила ещё не выцвели:

«Не отдавай корону тому, кто хочет её спасти».

— Что это значит? — спросил Дарен.

Мы с королём переглянулись. Он побледнел.

— Это не отцовская рука, — сказала я. — Свежая. Тормин дописал? Или кто-то до него?

— Не знаю.

— «Тому, кто хочет её спасти». Это про вас? Про Совет? Про канцлера?

— Про всех, — глухо сказал король. — Все хотят спасти корону. Даже я.

Тут за окном что-то стукнуло. Мы замолчали. Стук повторился: сухой, деловитый, три раза подряд. Дарен выглянул и сказал странным голосом:

— Государь. Это ворон.

— Ну и что?

— С письмом.

Это был действительно ворон: крупный, взъерошенный, с мокрыми перьями и красными глазами. Он сидел на подоконнике и долбил клювом в стекло так, как стучит человек, у которого нет времени ждать. К лапе у него была привязана трубочка из рыбьего пузыря.

Дарен открыл окно. Ворон не улетел. Подставил лапу, дождался, пока ему отвяжут посылку, и сразу, не глядя ни на кого, прыгнул на стол и принялся клевать крошки от овсяных лепёшек. Бертинины булыжники ему были нипочём.

Король достал свёрнутый листок. Одной строки хватило, чтобы лицо его изменилось.

— Что? — спросила я.

Он протянул мне. Почерк был быстрый, неровный, в клочья растрёпанный, каким пишут на коленке, в седле, на бегу.

«Государь. Простите. У меня мало времени.Бертинау меня, цела, не бойтесь. Мне нужна от вас одна вещь: чтобы вы приехали на старую мельницу за Серыми Топями один. Без стражи, без ледиАлиены. Принесите корзину с хлебом. Это не шантаж, это обмен. Они идут за вами, чтобы убить вас. Они идут за ней, чтобы убить её. Я знаю, кто в замке. Я знаю, кто открыл окно. Если в полночь вас не будет, я скажу ему, где вы. Т.»

Я прочла дважды. Потом отложила листок и посмотрела на ворона. Он как раз доклёвывал последнюю крошку и смотрел на меня одним круглым глазом, без малейшего стыда.

— Это ловушка, — сказал Дарен.

— Конечно, ловушка, — ответил король.

— Вы не пойдёте.

— Я пойду.

— Государь…

— Я пойду, — повторил Кейрен. — Потому что у него Бертина. И потому что он знает, кто открыл окно.

— А корзина? — спросила я.

— Корзина у него.

— Нет. Корзина, которую он просит принести. Камень остался у него, в той буханке. Что он теперь хочет?

Король задумался. Потом очень медленно, как человек, который что-то понял и боится понять до конца, сказал:

— Он хочет не камень. Он хочет вас.

Я посмотрела на листок. На последнее слово. «Без леди Алиены». Вот так, дважды: сначала просил оставить, потом повторил.

— Я пойду с вами, — сказала я.

— Нет.

— Да.

— Алиена.

— Ваше величество. — Я скрестила руки на груди. — У меня Бертина. У меня камни в кабинете, которые дышат в такт. У меня хлеб в печи, который, возможно, подгорел, пока вы тут орали. И у меня, — я похлопала по карману, — записка про окно, оставленная человеком, который, очевидно, умеет ходить босиком по снегу. Это не вы решаете, ехать мне или нет. Это решаю я.

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Дарена, тот смотрел на ворона и, кажется, молился.

— Вы невыносимы, — сказал король.

— Знаю.

— Это комплимент.

— Знаю и это.

Ворон каркнул. Один раз, коротко, будто подвёл черту. Потом расправил крылья, ударил ими по воздуху и вылетел в окно, оставив на подоконнике мокрое перо.

Печь в углу загудела громче. Низко, тревожно, как перед грозой.

А я вспомнила про хлеб, который должен был сгореть, и бросилась открывать заслонку.

Внутри, на раскалённом камне, ровными рядами лежали десять буханок. Румяных, пышных, с хрустящей коркой. Десять, хотя я ставила две. Они дышали паром, и от них шёл такой густой, такой домашний запах, что у меня подкосились ноги.

— Бертина, — прошептала я, потому что только она могла такое сделать, и только тут вспомнила, что её нет.

В тишине кто-то тихо, почти ласково, сказал у меня за спиной:

— Не она.

Я обернулась. У двери кладовой, босая, в мокрой от снега рубахе, стояла девочка лет шести и держала в руках кусок лепёшки.

Глава 12

Первым делом я подумала не о магии, не о страхе и даже не о том, откуда в доме ребёнок. Я подумала: она же босая.

Пол в кладовой каменный, снаружи рыхлый снег пополам с грязью, а у девочки ступни были синие. Не голубоватые, а именно синие, с белыми пятнами на пальцах, как у варёной курицы, которую забыли вынуть. Волосы мокрые, сосульками, и с них капало на воротник рубахи, а рубаха была длинная, до щиколоток, из грубого небелёного полотна, какое здесь, судя по памяти Алиены, носят только нищие и покойники.

— Так, — сказала я и услышала, что голос у меня стал тот самый, раздаточный. — Так. Не двигайся. Дарен, тулуп. Любой. Живо.

— Госпожа, это… — начал Дарен.

— Это ребёнок. Тулуп.

Он сдёрнул с вешалки у двери чей-то заношенный, тяжёлый, пахнущий овцой и табаком, и я закутала девочку в него с головой, оставив только нос и глаза. Она не сопротивлялась. Стояла, как стоят куклы, пока на них надевают платья, и всё так же держала в руках свой кусок лепёшки, обеими ладонями, не откусывая.

Руки у неё были горячие. Я поняла это, когда поправляла ворот: пальцы случайно коснулись её запястья, и меня как будто ошпарило. Не больно. Так бывает, когда берёшь со стола кружку, думая, что там остывший чай, а там кипяток.

— Ты замёрзла, — сказала я. — Давай к печи.

— Мне не холодно.

— У тебя ноги синие.

— Они всегда такие.

Голос у неё был ровный и тихий, без детской пискливости, и от этого по затылку у меня побежало что-то мелкое. Я посмотрела на короля. Кейрен стоял, не двигаясь, с рукой на рукояти меча, и смотрел на девочку так, как смотрят на дверь, которая вчера была стеной.

— Откуда ты? — спросил он.

— Из кабинета.

— Там заперто.

— Я знаю. — Она чуть склонила голову набок. — Я через окно.

Тишина получилась такая, что слышно было, как в печи потрескивает уголёк. Я вспомнила мокрый серый след под окном, маленький, будто от чулка или босой ноги. И сдвинутый ящик. И пустой прямоугольник на столе там, где лежала тетрадь.

— Это ты взяла тетрадь, — сказала я.

— Я.

— Зачем?

— Он просил.

— Кто?

Девочка помолчала. Потом посмотрела на лепёшку в своих руках и, наконец, откусила. Жевала долго, сосредоточенно, и я заметила, что крошки, падавшие с её подбородка на пол, не лежали на полу. Они гасли, едва коснувшись плиток, как искры.

— Вы не так считаете, — сказала она с набитым ртом.

— Что?

— Вы думаете, что у вас десять хлебов, потому что я их сделала. Но я не делала. Я только попросила.

Я обернулась к печи. Десять румяных буханок лежали ровными рядами на раскалённом камне. Камень под ними светился золотом, не красным, а тёплым золотым, как мёд на просвет. И пар над хлебами вился не вверх, а в стороны, к стенам, будто кухня дышала.

— Кого попросила? — спросил король.

— Их.

Она кивнула на печь, а потом, не меняя выражения лица, на потолок, на пол, на стены. В кухне будто что-то негромко отозвалось. Ложки на крючках качнулись сами собой. По плиткам пробежала дрожь, тонкая, мелкая, как по воде от упавшей капли.

— Они давно хотели, чтобы кто-нибудь спросил, — сказала девочка. — Но все просили не так. Все просили: дайте тепла, дайте света, дайте сил. А они не любят, когда просят про себя. Им нравится, когда про других.