Последнее, что я помнила из прежней жизни, это коробка с яйцами и мокрый кафель в подсобке. Яйца, кстати, не пережили.

Очнулась я от запаха. Горелая каша, дым и что-то кислое, как от тряпки, которую забыли выжать. Лежала на лавке под тулупом, и тулуп пах овцой и чужой старостью. Над головой были балки. Чёрные, в паутине. Одна паутина, самая толстая, качалась от сквозняка, и я смотрела на неё минуты три, пока не решилась поднять руку.

Руки были не мои.

Тонкие, белые, с овальными ногтями, которые не видели ни картошки, ни хлорки. У меня за двадцать лет в заводской столовой ногти были короткие и честные. Я повертела этими, как покупкой. Хорошие руки. Бесполезные.

— Очнулись, госпожа?

В дверях стояла женщина в сером переднике, с половником, как с оружием. Лицо у неё было такое, будто она заранее готовилась ко всему плохому и теперь злилась, что не пригодилось.

— А вы кто? — спросила я.

Она перекрестилась. Не крестом, а какой-то щепотью у виска, и мне сразу стало ясно: не туда я спросила.

Дальше память прежней владелицы всплывала кусками, как мусор после ливня. Зал со свечами. Белое платье, которое жало под мышками. Мужчина на возвышении, высокий, усталый, с тёмными кругами под глазами. Он говорил: «Я не могу». Говорил долго, правильными словами, и при этом смотрел не на неё, а на свечу рядом. Я запомнила, потому что свеча коптила, и мне почему-то было важно, что на неё никто не посмотрит и не сделает ей замечание.

Король Кейрен. Отказался от невесты при всём дворе. А невесту, то есть меня, в тот же вечер увезли в отцовское поместье на севере, где никого не осталось, кроме Бертины, двух коз и дыры в крыше.

— Бертина, — сказала я, вспомнив имя. — Что за запах?

— Каша, госпожа.

— Из чего?

— Из овса.

— Из какого овса?

Она замялась. Это был хороший признак: врать она не умела.

— Из прошлогоднего. Из того, что в углу.

Я встала. Колени подогнулись, но я поймала край стола. Кухня оказалась большой и гулкой, как церковь, в которой съели всех прихожан. Посреди неё чернела печь. Из её горла торчал красноватый камень размером с хороший кулак и тихо гудел.

— Это что?

— Огневой, госпожа. Последний. Его нельзя тревожить, он на три закладки хлеба осталось, а до весны обоз не пойдёт.

Три закладки. Я посмотрела на камень, потом на котёл с серой кашей, где в густоте плавало что-то мелкое и тёмное. Не стала выяснять, что именно.

— Ведро воды, — сказала я. — Мука есть?

— Мука есть, но...

— Банка пустая есть? Любая. Хоть кружка.

— Госпожа, вам бы лежать...

— Бертина.

Она замолчала. Я и сама удивилась, как у этого голоса, тонкого и бархатного, вдруг прорезалось то, чем я двадцать лет гоняла поваров-прогульщиков.

— Кашу выкинь. Козам не давай, жалко. Воду неси. И муку.

Она ушла, ворча, а я стояла посреди кухни в чужой ночной рубашке и вспоминала, что у закваски нет магии. Мука, вода, тёплый угол и терпение, вот и вся алхимия. Если в этом мире не знают, что хлеб может подняться без дрожжей из пивоварни, то у меня в руках только что оказалась самая дорогая вещь во всём северном крае.

Через полчаса я уже мешала в глиняной миске что-то серое и вязкое, весело плюхающее. Бертина сидела на лавке и смотрела так, будто я варила в котле младенца. Руки у меня были в муке по локоть. Ногти, те самые, овальные, забились тестом, и я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Снаружи заржала лошадь. Потом ещё одна. Потом тяжело, в несколько голосов, заскрипели ворота, которые, по словам Бертины, не открывались с осени.

Бертина встала. Лицо у неё стало белее моей рубашки.

— Герб, — сказала она. — Госпожа, на карете герб.

Я посмотрела на миску. Тесто как раз пустило первый пузырь.

Глава 2

Карета была чёрная, с позолотой, облезшей по углам, и стояла посреди двора так, будто её сюда поставили по ошибке. Следом въехали ещё две телеги и шестеро верховых. Лошади дымились. Козы, которых Бертина вечно загоняла в сарай, а они вечно вылезали, сбились в углу двора и смотрели на гербовую карету с тем же выражением, какое было у меня на лице.

Я стояла на крыльце в чужой ночной рубашке, поверх которой Бертина успела набросить тулуп. Руки по локоть в муке. Я не стала их мыть. Не из гордости, просто некогда: тесто в миске не будет ждать, пока я разберусь с королями.

— Госпожа, — шептала Бертина мне в спину, — вам бы переодеться. Хоть платье. Хоть вот это, синее...

— То, что жмёт под мышками?

— Оно парадное.

— Вот именно.

Дверца кареты открылась. Из неё сначала выставили трость, потом ногу в сапоге, потом вылез он. Я узнала его по кругам под глазами, хотя узнавала, конечно, не я. Память Алиены дёрнулась где-то под рёбрами, как кошка, которую наступили на хвост. Что-то горячее и стыдное поднялось к горлу и тут же ушло: тело помнило, а я нет.

Высокий. Моложе, чем мне казалось по воспоминанию, лет тридцать, может, чуть больше. Тёмные волосы, которые давно не стригли, дорожный плащ в грязи по колено. Корона? Нет, никакой короны. Он вообще выглядел как человек, которого вытащили из кровати и сразу посадили в карету, а по дороге ещё и забыли покормить.

Кейрен остановился в трёх шагах от крыльца. Посмотрел на меня. На тулуп. На муку.

Помолчал.

— Алиена, — сказал он.

— Ваше величество, — сказала я и поняла, что надо бы поклониться. Но поклониться с пятернями в муке значило оставить на тулупе белые отпечатки, а тулуп был Бертинин. Я кивнула. Как кассир на проходной.

Рядом кашлянул кто-то из его людей. Тихо, вежливо, как кашляют, чтобы не рассмеяться.

— Я не ждал, что вы встанете, — сказал король. — Мне доложили, что вы... нездоровы.

— Была. Прошло.

— Быстро.

— Организм молодой.

Он моргнул. Я прикусила язык: кажется, так в этом мире не говорят. Но он не переспросил, только повёл плечом, словно ему стало неловко стоять посреди двора, и обернулся к своим.

— Дарен. Займитесь лошадьми. Остальные пусть ждут здесь.

— Холодно ждать, государь, — сказал высокий усатый мужчина, должно быть, Дарен.

— Тогда пусть ждут в тепле.

Все посмотрели на дом. Дом посмотрел на них дырой в крыше.

— В кухне тепло, — сказала я. — В остальных комнатах не очень. Проходите. Только козам не мешайте, они у нас привилегированные.

Это вышло само. Я услышала собственный голос и подумала: Марина, ты что творишь. Ты только что сказала королю, что козы здесь привилегированные. Но Кейрен не рассердился. Уголок его рта дёрнулся, будто рядом с ним щёлкнули пальцами, и тут же вернулся на место.

— Благодарю, — сказал он очень серьёзно.

Они вошли в кухню гуськом. Дарен и ещё двое. Король. И последним какой-то человечек в сером, тощий, с кожаной папкой под мышкой, которая была ему велика. Секретарь, догадалась я. По тому, как он оглядывал углы, будто уже составлял опись.

Бертина метнулась к печи.

— Не трогай, — быстро сказала я.

Она замерла с кочергой.

— Огневой камень, — сказала я королю. Не знаю почему. Просто чтобы они поняли, на что смотрят. — Последний. Бертина говорит, на три закладки. Так что если хотите горячего, придётся выбирать, что именно вы хотите.

Секретарь шагнул вперёд. Папку он раскрыл, не дожидаясь разрешения.

— Последний? — переспросил он. — По описи двенадцатого года в поместье числилось четырнадцать единиц...

— Это было в двенадцатом.

— Госпожа Алиена, — он поднял на меня глаза, и они у него оказались неожиданно цепкие, — вы понимаете, что порча или утаивание огневого камня подлежит...

— Тормин, — сказал король. Негромко.

Секретарь захлопнул рот так, что щёлкнули зубы.

Тишина. В печи гудел камень, ровно, как большой кот. Где-то под потолком стукнула сорвавшаяся паутина. Я вытерла руки о передник, который успела натянуть, пока шли, и сказала: