— Вы знаете?

— Я слышу его с первого дня. Он зовёт не есть, а чтобы кто-нибудь посидел рядом. Я не мог. Я боялся, что снова не удержусь, и снова кому-то не повезёт. — Он провёл ладонью по лицу. — Тридцать один год я мою эти ступеньки и слышу, как он плачет. А вы пришли и просто сказали «привет».

Ирма за моей спиной издала тихий звук и отвернулась. Я не стала смотреть.

— Господин Орвен, — сказала я, — вы мне вот что скажите. В тот четвёртый день, когда люди не проснулись. Вы были в цеху?

— Нет. Я спал.

— Вы спали, пока камень ел. А вы тоже ели из тех же рук. Что вы ели?

Он нахмурился.

— Хлеб, конечно. Я сам пёк.

— И не по расчёту?

— По расчёту. Я же сказал.

— Нет, — сказала я. — Вы сказали, что пекли, чтобы согреть квартал. Это цель. А расчёт это когда вы взвешиваете, что получите взамен. Вы взвешивали?

Он открыл рот. Закрыл. Лицо у него стало странным, будто он вдруг увидел знакомую вещь с обратной стороны.

— Я… — Он осёкся. — Я хотел, чтобы людям было тепло.

— Больше ничего?

— Больше ничего.

— Тогда это не вы ошиблись, — сказала я. — Это камень был голодный и не умел остановиться. Вы кормили его один, тридцать два человека на себя не брали. Он взял их сам. Потому что вы были единственный, кого он знал, и больше никого не пришло.

— Это ничего не меняет.

— Меняет всё. — Я встала. — Потому что сегодня вас не одного. Я принесла хлеб. Не для расчёта. Он взял. Нас четверо. Ирма. Идриэль. Король. И никто не уснул.

Орвен смотрел на меня снизу вверх. Фартук на нём собрался складками, жилет перекосился, и вся его чопорная аккуратность вдруг рассыпалась, как печенье в кармане. Передо мной сидел старик, который тридцать лет не разрешал себе думать, что мог быть прав.

— Вы… вы уверены?

— Нет. Но проверить можно.

Над нами, на поверхности, оглушительно, до дрожи в зубах, ударил колокол. Раз. Другой. Третий. Потом тяжёлые двери архива грохнули наверху, и голоса, много, десятки, мужские, злые, зазвучали на лестнице.

— Совет, — сказал король и снова положил руку на меч. — Нас нашли.

Орвен встал. Не сразу, держась за ящик. Одёрнул фартук, как одёргивают его перед началом смены, и вдруг подмигнул мне, быстро, по-мальчишески, и в этот миг я узнала в нём человека из нашей столовой, из тех, кто в обед травил байки у раздачи.

— Марина Андреевна, — сказал он. — У вас есть что-нибудь горячее?

— Что?

— В кармане. Вы же всегда что-нибудь носите. Хлеб, осколок, что-то тёплое.

Я сунула руку в карман. Два камешка, большой и маленький, лежали рядом и тихонько стучали друг в друга.

— Давайте, — сказал Орвен. — Тридцать лет я ждал. А сейчас мне очень нужна одна минута, чтобы поговорить с ним. Без печатей.

— Господин Орвен!

— Идите наверх. Задержите их. Скажите, что у вас есть разрешение от канцлера. У вас же есть перстень? Вот и показывайте. А я сойду вниз.

— Один?

— Я не один. — Он кивнул на дверь в стене. — Он ждёт.

Он взял у меня осколок, тот, что подарила колыбель. Зажал в ладони. Лицо у него стало спокойным, как у человека, которому выдали наконец ту самую справку.

А потом он повернулся и пошёл вниз по лестнице, не торопясь, с прямой спиной, придерживая левой рукой тонкую фарфоровую чашку, которую так и не поставил.

Сверху на ступеньки упала чья-то тень. Много теней. Серые плащи, медные палки в руках, и впереди всех, закрывая собой свет, высокий человек в чёрном камзоле с серебряной цепью на груди. Лицо у него было бледное, хорошее, красивое, знакомое.

— Ваше величество, — сказал он. — Леди Алиена. Прошу вас. Вы арестованы по обвинению в измене.

Я узнала голос раньше, чем лицо. Он принадлежал человеку, который в первый день сидел на моей лавке и жевал овсяную лепёшку, переломив её двумя пальцами.

Канцлер Вальтар стоял на лестнице. Но это был не он. У канцлера не было шрама на левой щеке.

Глава 31

Шрам шёл от виска к уголку рта, тонкий, белый, давний, и от него лицо казалось слегка перекошенным, как портрет, который однажды сняли со стены и повесили чуть криво. Всё остальное было вальтаровское: прямой нос, тяжёлый подбородок, круглые усталые глаза. Только усталость в них была другая. Не пережитая, а расчётливо выставленная напоказ.

— Вы не мой отец, — сказала Идриэль.

Голос у неё вышел совсем тихий. Она стояла позади меня, и я чувствовала, как она одеревенела.

— Нет, дорогая, — ответил человек со шрамом. — Я его брат. Старший. Тот, о ком в вашей семье не принято упоминать за ужином.

— У отца нет брата.

— У него есть брат, которого он девять лет назад велел признать умершим. — Он улыбнулся. — Очень удобно. Мёртвых не ищут и не спрашивают, где они были.

Король не двигался. Я видела по его спине, что он просчитывает: серых человек пятнадцать на лестнице, ещё столько же наверху, нас четверо, внизу старик с фарфоровой чашкой. Арифметика была плохая. Он хмыкнул, коротко, без веселья.

— Лорд Тарвин, — сказал он. — Вы всё-таки вернулись.

— Государь помнит. Я польщён.

— Вы сидели в Башне.

— Сидел. Потом вышел. Ключи, знаете ли, меняют хозяев скорее, чем законы. — Он спустился на две ступеньки, медные палки в руках серых качнулись следом. — Не будем тянуть. Совет собрался сегодня утром и единогласно, подчёркиваю, единогласно, признал вас, ваше величество, неспособным к правлению. Основание: самовольный отъезд, сговор с изменницей Рейн, пособничество в укрывательстве огневых камней. Регентом назначен я.

— Единогласно, — повторил Кейрен. — А канцлер?

— Мой брат нездоров. Он остался на севере и не смог присутствовать. Совет выразил сожаление.

Я поняла раньше, чем он договорил. Печь на севере. Канцлер, который «научится печь». Стол с шестьюдесятью девятью людьми, ёж, Бертина, Ласка. Всё, что мы оставили без охраны, потому что охраной был один старик с ежом на коленях.

— Что с ним? — спросила я.

— С кем?

— С вашим братом.

— Ничего. Пока. — Тарвин посмотрел на меня впервые, и в этом взгляде было любопытство, как у человека, разглядывающего диковинную рыбу. — Я не убийца, госпожа Рейн. Я хозяйственник. Люди, которые умеют печь хлеб без заклинаний, нужны живыми. Все. И вы, и ваша девочка, и старик в подвале, который, как мне доложили, только что спустился к моему камню.

— К вашему?

— К тому, что принадлежит короне, а корона теперь это я.

Он поднял руку. Серые шагнули вперёд, и я услышала, как у меня за спиной коротко выдохнула Ирма. Не страх: решимость, та, что бывает, когда человек долго стоял на краю и наконец перестал смотреть вниз.

— Тарвин, — сказал король. — У вас пятнадцать человек. У меня Марина.

— Это не аргумент.

— Это единственный.

Я не успела понять, что он имеет в виду. Просто почувствовала, как в кармане два камешка, большой и маленький, одновременно ударили друг о друга, раз и ещё раз, ясно, настойчиво, как стучат в дверь, когда за ней уже горит. А из глубины, из-под лестницы, из-за приоткрытой двери, где остался один старик, прошёл вздох. Низкий, тёплый, и от него по стене побежали трещины, золотые, тонкие, как нити в сыре.

Серый в первом ряду, молодой, с обмороженным ухом, тот самый, что читал по губам, вдруг опустил медную палку.

Не потому что приказали. Он просто втянул носом воздух, и лицо у него стало очень детским.

— Пахнет, — сказал он вслух, ни к кому. — Хлебом пахнет.

Тарвин обернулся на него и впервые за всё время перестал улыбаться.

— Молчать.

Запах шёл снизу, густой, сдобный, с корочкой и дымком, и я знала, что это значит: Орвен договорился. Или не договорился, а просто сел рядом и больше не боялся. Один за другим серые начали опускать палки. Тарвин дёрнул за рукав ближайшего, потом другого, шипел сквозь зубы, и тут над нами, на поверхности, колокола смолкли все разом.

Так тихо не бывает. Даже в церкви. Я слышала, как капает вода где-то в стене.