Король медленно, очень медленно опустился на корточки перед ней. Лицо его было совсем близко, и я увидела, как по скуле у него бежит одна слеза, такая же прямая и чистая, как у гонца и у Орма.

— Как тебя звали? — спросил он тихо.

Девочка подумала. Ключ у меня на груди вдруг нагрелся так, что я зашипела.

— Ласка, — сказала она. — Папа звал меня Ласка.

Позади кто-то уронил половник.

Только вот Бертины в кухне не было.

Из-за двери, из коридора, из самой глубины дома, где за запертым кабинетом тихо, согласно пели сотни красных огоньков, вдруг раздался голос Орма. Он больше не шептал, не считал. Он кричал, срывая связки, и в крике было такое, чего я от него не ждала:

— Госпожа Рейн! Они выросли! Они уже не помещаются в ящиках!

Глава 15

Бежать пришлось в третий раз за день, и на этот раз я не жаловалась. Некогда было.

Дверь кабинета не выдержала бы замка, поэтому я даже не стала искать ключ: он сам выскочил у меня из-под рубашки на шнурке и ткнулся в скважину, как щенок в миску. Замок щёлкнул раньше, чем я повернула. Дверь распахнулась изнутри, и меня обдало жаром, сухим и плотным, как из духовки, в которой забыли пирог.

Орм стоял посреди комнаты, прижавшись спиной к стеллажу. У Орма не было ни очков, ни волос, только лысина, мокрая, как после бани, и вытаращенные светлые глаза. Медную палку он держал перед собой, словно вилку против медведя.

— Не подходите! — крикнул он. — Я не знаю, что будет, если вы подойдёте!

— А что будет, если не подойду?

— Тоже не знаю!

Ящики у стены раздулись. Именно так: деревянные стенки выгнулись наружу, как бока у беременной кошки, и в щелях между досками, там, где раньше были ячейки, красным светом пульсировали камни. Но они уже не были галькой. Каждый разросся до размера кулака, до размера яблока, один, у самого пола, лежал, как маленький арбуз, и мерно, глубоко гудел. Не звенел, не пищал. Гудел так, что дрожали зубы.

Пол под ногами ходил ходуном. Со стеллажа посыпались свитки, глиняные таблички падали и не бились: подпрыгивали, как мячи.

— Это ты их кормила? — спросил за моей спиной король.

Он вбежал следом, с мечом, и меч сразу показался смешным. Девочка тоже была здесь. Она проскользнула между нами и подошла к самому большому камню. Босая, в тулупе до пола, с рукавами, закатанными по локоть.

— Нет, — сказала Ласка. — Они сами. Они почуяли.

— Что почуяли?

— Хлеб. Тридцать штук. Они слышали, как вы месили.

— Мы же в другой комнате!

— Для них нет комнат.

Она положила ладонь на арбузный камень. Он вздохнул. Гудение стало ниже, потом сбилось на мерное, спокойное, как дыхание большой собаки, которой наконец разрешили лечь у ног хозяина. Остальные подхватили. Красный свет в комнате стал мягче, потёк по стенам, как мёд по ложке.

— Они не опасные, — сказала Ласка. — Они просто голодные и не понимают, как попросить.

Орм медленно сполз по стеллажу на пол и сел. Палка стукнула о доски.

— Тридцать семь, — прошептал он. — Было тридцать семь. Теперь сорок два. Они делятся. Госпожа Рейн, они не просто просыпаются, они размножаются. Это невозможно. Камень не может...

— Господин Орм.

— Да?

— Вы пять лет вносили цифры вниз. Теперь они идут вверх. Запишите.

Он уставился на меня. Потом на свою книжицу. Потом, дрожащей рукой, достал из-за пазухи огрызок карандаша, и по лицу его, мокрому, стёртому, разом сошла вся казённая бесцветность. Он стал похож на мальчишку, которому разрешили не ложиться спать.

— Сорок два, — сказал он вслух, записывая. — Прирост плюс пять за четверть часа. Государь, вы понимаете, что это значит? Зимой в столице было бы не четыре камня. Было бы...

— Понимаю, — сказал Кейрен. — Орм. Вы остаётесь здесь.

— Что?

— Вы остаётесь с камнями. Следите. Если что-то начнёт происходить, посылайте во двор. Идриэль оставит вам двух своих людей.

— А как же мельница?

— Мельница без вас обойдётся.

— Но мои приборы...

— Орм, — сказал король. — Вы единственный человек в этом доме, кому они не навредят и кому я могу это доверить. Это не приказ. Это просьба.

Орм открыл рот. Закрыл. Потом встал, отряхнул колени, одёрнул мятый серый плащ и вдруг очень чётко, по-военному, кивнул.

— Принято, ваше величество.

Мы вышли. Ласка задержалась у двери и ещё раз обернулась на комнату. Красные огоньки в ящиках дрогнули все разом, как будто махнули ей вслед.

— Они скажут Бертине, что мы идём, — сказала она.

— Как?

— По камням. Бертина рядом с камнем. Они всегда знают, где кто.

Я остановилась.

— Рядом с камнем?

— В буханке. Тормин унёс корзину. Там камень, ты же его туда спрятала.

У меня внутри что-то нехорошо ёкнуло. Вторая буханка. Та самая, замаскированная. Тормин ушёл с ней босиком в пролом сарая, а потом написал письмо «приносите хлеб». Не камень ему был нужен. Он зачем-то унёс его с собой, и теперь...

— Он не предатель, — сказала я вслух.

— Я тоже так думаю, — сказал король.

— Он увёл камень от Дарена. От Вальтара. От всех. И оставил записку, что Бертина цела.

— Он взял её в заложницы, чтобы они не тронули её первой?

— Или чтобы вывести её из дома, пока не поздно. Она же кричала, помните? Что он схватил корзину. Её тоже кто-то мог схватить, пока она кричала.

Идриэль, которая ждала нас в коридоре с жёстким лицом, вскинула голову.

— Тормин не умеет быть героем, — сказала она. — Я знаю его с детства. Он всегда был тем, кто прячется за спиной.

— Может, он наконец устал прятаться.

— Может, — согласилась она тихо.

Выходили в сумерках. Двор был залит лиловым светом, снег пополам с грязью подмёрз и хрустел под сапогами, как сахар. Козы, все три или четыре, никто уже не считал, сбились у сарая и молча смотрели нам вслед. Серые стояли у колодца, и я поймала на себе взгляд того самого молодого, который читал по губам. Он смотрел на мешок в моих руках. Хлебом пахло на весь двор.

Я не стала прятать. Достала один хлебец, разломила пополам и протянула ему.

— Что? — спросил он хрипло.

— Ешь.

— Я при исполнении.

— Это все говорят, — сказала я. — Ешь.

Он взял. Секунду смотрел на меня, как на сумасшедшую, потом отвернулся, откусил и застыл. Я не стала смотреть, что у него происходит с лицом. Просто пошла дальше, к воротам, и по дороге раздавала хлеб. Одному, другому, третьему. Кто-то брал молча, кто-то бурчал, кто-то стоял с куском в руке и не знал, что с ним делать. Стражники королевские, серые, даже один из конюхов Идриэль. Хлеб кончался по краю мешка, а потом вдруг не кончался, и я не стала разбираться, откуда берётся ещё.

Когда мы вышли за ворота, никто нас не остановил.

Дорога на север тянулась белой лентой в густой синеве, к тёмной полосе Серых Топей. Король шёл впереди, Дарен рядом с ним, как у них, видимо, повелось одиннадцать лет назад, и расстояние между ними было ровно в одну вытянутую руку, как будто кто-то мерил. Идриэль шагала за мной, не отставая. Ласка семенила между нами, в тулупе, который волочился по снегу, и тихонько напевала что-то без слов.

— Что ты поёшь? — спросила я.

— Колыбельную. Для камней. Чтобы им спалось.

— А им не спится?

— Они ждут.

— Чего?

Она остановилась. Посмотрела на небо, потом на дорогу, потом на меня.

— Когда вы вернётесь, — сказала она просто. — Они всегда ждут, когда вернутся. Это у них вместо молитвы.

Я хотела что-то ответить. Хотела сказать, что вернусь, что обещать не могу, что у меня ноги стынут и руки дрожат, что я вообще-то поваром работала, а не спасала королевства. Но не успела.

Из Топей, из синей мглы, навстречу нам донёсся звук. Тонкий, одинокий, прозрачный, как вода в стакане, по краю которого провели пальцем.

Колокол.

Мельничный. Один удар, второй, третий, и в паузе между ними, едва слышно, как будто издалека, как будто из-под воды, кто-то кричал.