Король стоял в трёх шагах, с мечом наполовину из ножен. Дарен справа, двое солдат слева. Никто не двигался. Так замирают, когда в комнате кто-то держит гранату, а все делают вид, что это просто яблоко.

— Государь, — сказал Тормин. — Не подходите. Пожалуйста. Я правда не хочу ничего ронять.

— Положи корзину.

— Не могу.

— Тормин. Девять лет.

— Я помню, сколько лет.

— Он поднял полотенце! — прогундосил серый с пола. — Я только поднял! Там камень, он в хлебе, я видел, он светится…

— Замолчите, — сказали одновременно король, Идриэль и я.

Серый замолчал. Из носа у него булькнуло.

Я встала между всеми, как встают на раздаче, когда очередь начинает давиться. Вытерла руки о передник. Они были мокрые, хотя я ничего не мыла.

— Тормин, — сказала я. — Отдайте мне корзину.

— Госпожа Алиена…

— Марина.

Он моргнул. Сквозь треснувшее стекло глаз его был разбит на два, и оба смотрели на меня одинаково виновато.

— Простите?

— Меня так зовут. Долгая история. Корзину.

— Вы не понимаете, — быстро заговорил он. — Они не одни. Те, что у ворот, это только… витрина. А в доме уже давно…

— Что давно?

— Окно. В кабинете. Это не я открыл, клянусь вам, я не умею лазить, у меня колено. Но я знаю, кто открыл, и этот человек сейчас…

Он осёкся. Взгляд его метнулся мне за спину, потом выше, на стену, на потолок. Лицо у него вдруг стало совершенно белым, как будто с него сняли слой краски.

— Бертина! — крикнул он. — Где Бертина?

Я обернулась. Бертины не было. Только половник на плитках, у печи, всё ещё чуть покачивающийся на боку.

— Она была здесь, — сказал Дарен хрипло. — Она кричала, потом…

— Потом пропала, — закончил Тормин. — Вот именно. Простите, государь. Я попробую потом объяснить.

Он шагнул назад, спиной толкнул дверь, и во двор вывалился вместе с корзиной, с треском, с лязгом, с хором козьего блеяния. Король рванулся следом, но Дарен успел схватить его за рукав.

— Государь, там люди Совета!

— Пусти!

— Там двадцать человек, они ждут повода!

Я не стала ждать, пока кто-нибудь решит. Я выскочила на крыльцо.

Двор был полон, и все смотрели в одну сторону. На козью загородку, где посреди растерянных коз, по колено в мокром снегу, стоял Тормин. Корзину он держал над головой, высоко, как держат вещь, которую надо уберечь от воды. А между ним и стражей стояла Идриэль, вылетевшая из дверей следом за мной, и говорила громко и холодно, тем голосом, каким, наверное, на советах разговаривает её отец:

— Никому не стрелять. Это приказ дома Вальтар. Первому, кто поднимет оружие, я лично сломаю нос.

Стражники подались назад. Лошади фыркали. Над двором повисла такая тишина, что я услышала, как с крыши капает и как где-то в углу, за сараем, тоненько, обиженно заблеяла коза, тот самый щенок.

Тормин нашёл меня глазами. Медленно, не опуская корзины, он наклонился, и я не сразу поняла, что делает: он стягивал сапог. Левый, потом, прыгая на одной ноге, правый. Сапоги у него были начищены до блеска, и от этого блеска делалось смешно и страшно.

— Госпожа Марина! — крикнул он. — Ловите!

Левый сапог пролетел через весь двор, перевернулся в воздухе, и я поймала его грудью. Хорошо поймала: больно, зато не уронила. Он был тёплый и пах кожей, потом и чем-то ещё, горьким, вроде полыни.

— Вор снимает сапоги последним! — прокричал Тормин с загородки. — Не вор! Я не вор! Смотрите в каблуке!

— Тормин, стой! — это король.

— Простите, государь!

И он побежал. Босиком, в серых чулках с дыркой на большом пальце, по рыхлому снегу, прижимая к себе корзину и расшвыривая коз. Он бежал не к воротам. К сараю. К задней стене, где доски давно сгнили, и Бертина, кажется, как-то говорила, что через них можно выйти прямо на выпас. Серые бросились за ним, но Идриэль крикнула что-то резкое, и они остановились, как собаки у забора.

Он нырнул в пролом. Хрустнули доски. Мелькнула серая пятка, и всё стихло.

— Ловить! — заорал кто-то из королевской стражи.

— Не ловить! — перекрыла его Идриэль. — Стоять, всем!

Я не слушала. Сапог оттягивал руку, тяжёлый, неправильный: каблук слишком толстый для такого сапога. Я перевернула его, ударила каблуком о перила крыльца. Раз, другой. Что-то подалось. Нижняя часть отошла, как крышка, и внутри, в выдолбленной полости, где в нормальной обуви лежит подбивка, оказался плотно сложенный листок. Пожелтевший, мягкий, затёртый на сгибах до дыр.

Тот самый, угловатый почерк. Не копия. Не набросок. Оригинал, с неровным краем, оторванный от корешка, по ровному срезу: я уже видела такой срез в тетради.

Страница двадцать девять.

Я развернула её, и ветер сразу рванул лист из пальцев. Я прижала его к груди, склонила голову и успела прочесть первую строку, прежде чем за моей спиной, у самого уха, тихо и очень спокойно сказал голос короля:

— Алиена. Не читайте вслух.

Глава 11

Я и не собиралась читать вслух. Я вообще не собиралась ничего, кроме как стоять на крыльце с чужим сапогом под мышкой и пытаться понять, почему у меня дрожат колени, если вроде бы ничего страшного ещё не случилось.

— Почему? — спросила я, не оборачиваясь.

— Потому что вы стоите спиной к двадцати людям, которые умеют читать по губам.

Я подняла глаза. Серые стояли у ворот неровной линией, и один, самый молодой, действительно смотрел на мой рот. Не на лицо, именно на рот, как смотрят глухие. Я повернулась боком и сунула листок за пазуху, туда, где уже лежал ключ. Бумага легла на кожу тёплой, почти живой.

— Идёмте в дом, — сказал Кейрен.

— А Тормин?

— Тормин сделал то, что сделал. Если он предатель, нам лучше узнать об этом, пока он не успел далеко уйти. Если нет, ему лучше, чтобы мы вели себя так, будто ничего не случилось.

— Вы так спокойно это говорите.

— Я не спокоен, — тихо сказал король. — У меня руки трясутся. Просто когда трясутся руки, надо говорить медленно.

Я скосила глаза. Правда: меч он уже вогнал обратно в ножны, но пальцы всё ещё сжимали рукоять, и костяшки были белые, как мука.

Во дворе распоряжалась Идриэль. Она стояла посреди грязи, маленькая и злая, и раздавала приказы так, будто всю жизнь командовала гарнизоном: людям Совета отойти к колодцу, стражников разместить в сарае, лошадей поить по очереди, а не всем сразу, дураки, они же лопнут. Серые подчинялись. Не сразу, не с охотой, но подчинялись, и я вдруг поняла, что это не из-за отца. Из-за голоса. С таким голосом не спорят.

Мы вошли в кухню. Дарен захлопнул дверь и привалился к ней спиной.

— Ну? — сказал он. — Что там?

Я достала листок. Развернула на столе, придавив углы мисками. Король встал слева, Дарен справа. Почерк был тот же, угловатый, торопливый, но строчки шли ровно, и в самом верху, над текстом, красовался рисунок: круг, а внутри него семь маленьких кругов поменьше, соединённых тонкими линиями, как звёзды на карте.

Под рисунком было написано:

«Камни не умирают. Камни голодают. Это я понял поздно, слишком поздно, чтобы успеть сказать королю. Они питались не огнём, который мы им давали, а тем, чем мы платили за огонь. Каждый раз, когда Хранитель закладывал камень в печь, он отдавал ему кусок хлеба.Не потому чтотак положено. Потому что так делала моя мать, и её мать, и так заведено было с первого камня. Хлеб, соль, тёплые руки. Мы не знали, что в этом и есть закладка».

Я перечитала дважды. В кухне было слышно, как король дышит.

— Продолжайте, — сказал он.

«Потом заведено стало иначе. Появились ритуалы, печати, жрецы-приборщики. Хлеб заменили золотом. Золото заменили приказами. Камни перестали получать то, что им нужно, и начали гаснуть, но мы винили их, а не себя. Они не умирают, они обижены. Они помнят. Я думаю, что последнюю закладку, ту, что была сделана по-настоящему, делала не я, а моя дочь, когда ей было шесть. Она принесла кусок лепёшки и положила в печь, потому что захотела. Камень в тот день горел целый год.