— Отец? Ты что, правда привёз ёжика?

Глава 23

Канцлер не вскочил. Не вскрикнул. Он сидел, и я смотрела, как на его лице что-то происходит медленно, по слоям, как оттаивает окно: сначала сходит иней, потом стекают капли, и только потом становится видно, что за стеклом.

Он поднялся. Ёж скатился с его колен и недовольно фыркнул. Канцлер шагнул к столу, опёрся о него обеими руками и наклонился так низко, что почти коснулся лбом моей ладони.

— Эмрик, — сказал он.

— Я здесь. Вернее, не совсем. — Голос шёл из камня ровно, с паузами, как говорят люди, которые только учатся дышать. — Темно. Но не страшно. Тепло. Я слышу печь. Кто-то подбросил дров.

— Я, — сказал канцлер. — Берёзовых.

— Хорошие. Они трещат по-другому. Сосна стреляет, а берёза ворчит.

Идриэль закрыла рот ладонью. Плечи у неё мелко затряслись, и король, не глядя, подвинул к ней свою миску, словно это могло чем-то помочь. Дарен отвернулся к окну. Бертина шумно высморкалась в передник, и никто не сделал ей замечания.

— Ты слышишь нас? — спросила я.

— Всех. Не так, как раньше. Как будто через стену. Но слышу. Дарен, ты там? Не стой столбом, у тебя спина болит.

— Болит, — сказал Дарен севшим голосом.

— Сядь.

Он сел, прямо на пол, с Лаской на коленях. Она потрогала его за ухо и зевнула.

— Марина, — продолжил камень, чуть смущённо. — Я хотел сказать. Я не знаю, сколько у меня времени. Ласка говорила, что это не обязательно навсегда. Но мне кажется, что я здесь не один. Тут много… тех, кто был до. Они не говорят. Просто сидят рядом. Как в большой кухне, когда все уже поели и никто не хочет уходить.

— Они не злые? — спросила я.

— Нет. Они просто давно ждали, что кто-нибудь спросит, как они. — Пауза. — Это, кстати, важно. Запишите. Тормин, вы ведь записываете?

Тормин, стоявший у стены с воображаемой папкой, вздрогнул.

— Я не… у меня нет бумаги.

— Найдите. Это ключ ко всему. Не просить для себя. Спрашивать. Отец, дай ему бумагу.

Канцлер молча достал из внутреннего кармана блокнот в кожаном переплёте и карандаш и протянул Тормину через всю кухню. Тот принял его обеими руками, как принимают причастие, и дрожащими пальцами вывел первую строчку. Я видела, как шевелятся его губы: «Спрашивать».

— Отец, — позвал камень.

— Да.

— Не казни себя. Я знаю, что ты умеешь. Ты станешь считать, сколько ты мне должен, и сойдёшь с ума. Не считай. Лучше научись печь хлеб. Ты не умеешь, это видно по каше.

— Каша из Ренна.

— Тогда по хлебу.

Канцлер издал странный звук, средний между смехом и кашлем, и сел обратно на лавку. Ёж тут же полез ему на колени. Он положил на него ладонь, и по лицу, по каменному, строгому, стёртому лицу человека, который шестьдесят лет всё держал под контролем, потекли слёзы. Без звука. Прямые и чистые.

Я не стала смотреть. Это было не для чужих глаз. Я встала, подошла к печи, где Бертина всё ещё стояла с кочергой, и тихо сказала:

— Давай делать тесто.

— Сейчас? — шепнула она. — В такой момент?

— Именно сейчас. Когда люди не знают, что делать с руками, им надо дать тесто.

Мы замесили. Втроём: я, Бертина и Идриэль, которая вытерла лицо рукавом и без слов заняла место у миски. Муки хватило на шесть буханок, и я не стала считать, откуда ещё. Каждый мял свою порцию, и в кухне стало слышно только это: влажное, мерное, домашнее шлёпанье теста о стол, как у большой тихой реки.

К вечеру хлеб был готов. Ели молча, горячим, с маслом канцлера. Король разломил горбушку и положил половину на подоконник, где сидел, не мигая, чёрный ворон Эмрика, неведомо как вернувшийся. Ворон посмотрел на подношение, подумал и принял.

Ласка заснула на лавке, завернувшись в канцлерский сюртук, и когда я хотела её поднять, Кейрен сказал: «Пусть». Постелили ей на печной лежанке. Печь гудела ровно, и камень под ней светился золотом, спокойным, как мёд.

Ночью я не спала. Вышла на крыльцо в тулупе, который уже считала своим. Небо было чистое, звёздное, с острым месяцем над Топями. Снег скрипел. Козы спали в сарае, и оттуда доносилось их тихое, мерное сопение.

За спиной скрипнула дверь. Я не обернулась.

— Вы не спите, — сказал король.

— Вы тоже.

— Я не умею теперь. — Он встал рядом, не слишком близко, на расстоянии ровно в одну вытянутую руку. — То есть, умею, но не хочу. Боюсь, что проснусь, а ничего этого не было.

— Было. У меня ногти до сих пор в тесте.

— Это убедительно.

Мы молчали. Где-то далеко, в Топях, коротко прокричала птица. Я достала из кармана камешек, тёплый, тихий, и сжала в ладони.

— Он спит, — сказал Кейрен.

— Да. Говорит, устал.

— Мы его вернём?

— Не знаю. — Я помолчала. — Ласка не помнит. Орм говорит, что в кабинете уже сто двенадцать камней. Они растут. Кто-то из них, наверное, знает.

— Вы собираетесь искать?

— Я собираюсь печь хлеб. Каждое утро. А остальное… — Я пожала плечами. — Ну, если это работает так, как работает, тогда оно само найдётся.

— Это не план.

— Это выпечка.

Он тихо засмеялся. Потом перестал. Помолчал, глядя на небо, и сказал совсем другим голосом, без привычной осторожности:

— Я должен вернуться в столицу. Через неделю. Совет, двор, указы. Я не смогу остаться.

— Знаю.

— Я хотел бы…

— Знаю.

— Вы не знаете, что я хотел сказать.

— Знаю. — Я повернулась. Он стоял с растрёпанными волосами и тенью улыбки, и в лунном свете выглядел не королём, а просто человеком, которого слишком долго держали в тёмной комнате. — Вы хотели попросить меня поехать с вами.

Он открыл рот.

— Не надо, — сказала я. — Не сегодня. Я не уеду. У меня здесь коза с щенком, дыра в крыше, камни, которые дышат, и ёж, у которого есть имя, а я его ещё не выяснила. Но вы можете приезжать.

— На хлеб?

— На хлеб. И на вторую миску, если будете себя хорошо вести.

— А если плохо?

— Тогда на первую, и то остывшую.

Он улыбнулся. Целиком, как в тот день, когда я потребовала нормальной просьбы. Протянул руку, не к моей, а так, в воздух, будто хотел что-то поправить, и тут же опустил.

— Я научусь, — сказал он.

— Знаю.

Он ушёл в дом. Я осталась, подняла лицо к звёздам и вдруг услышала: от сарая, от дальнего его угла, тихо, но совершенно отчётливо, кто-то плакал. Не по-детски, не по-козьи. По-человечески, глухо, в кулак.

Я пошла на звук, поскальзываясь на мёрзлой грязи. За сараем, прислонившись спиной к гнилым доскам, сидел на корточках Тормин. Босой: сапоги он так и не нашёл. В одной руке у него был блокнот канцлера, в другой огрызок карандаша. Он плакал, и слёзы капали на страницу, расплывая чернила.

— Тормин?

Он вздрогнул, спрятал блокнот за спину, как школьник.

— Госпожа, я… простите. Я просто хотел записать, пока не забыл. Про Эмрика.

— Покажите.

— Не надо, там…

— Покажите.

Он протянул. Страница была исписана мелким, ровным, торопливым почерком, и только последние строки были другие, крупные, чужие, будто писал кто-то, у кого дрожали руки. Я поднесла к лунному свету.

«НеЭмрик. Не он. Я ошибся, он был лишь вторым. Первый сказал мне ещё тринадцать лет назад: когда придёт время, принеси ей страницу и скажи: "Он не умер. Он ждёт у ворот"».

Подписи не было. Я перечитала дважды.

— Кто это написал? — спросила я.

— Не я, — прошептал Тормин. — Я вообще не помню, как это вышло. Я сидел, думал про Эмрика, и рука… сама.

Я подняла глаза. Над Топями, там, где луна касалась тёмной воды, на самой кромке горизонта, далеко-далеко, зажёгся огонёк. Маленький, красный, одинокий. Как окно в доме, когда идёшь по зимней дороге и знаешь, что тебя там ждут.

И следом, чуть правее, ещё один.

Глава 24

Я не стала будить короля. Это была не его история, во всяком случае, не сегодня. Я просто стояла и смотрела на огоньки, пока у меня не замёрзли уши, а Тормин рядом шмыгал носом и прятал блокнот под рубаху, как прячут что-то горячее.