— Не отвечайте, — сказал Орм. — Я не спрашивал. Я констатирую. У вас есть ключ, потому что рука всё время тянется к груди. Вы держите там что-то. Тёплое, наверное, как всё, что связано с этим домом.

— Господин Орм, — вмешалась Идриэль, отдышавшись. — Вы только что сказали, что остальное помехи.

— Я сказал это в кухне. При свидетелях. — Он перевёл на неё бесцветные глаза. — А здесь нет никого, кроме трёх людей, которые знают, что я соврал. Это, леди Идриэль, называется равновесием.

— Вы не собираетесь докладывать?

— О чём? — Он вскинул бровь. — Мой прибор показал один камень. Это всё, что я внесу в ведомость.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Идриэль, Орм и я, в узком коридоре, где пахло пылью и старой извёсткой. У двери, между нами и ею, тонко звенела медь.

— Но вы стоите здесь, — сказала я.

— Стою.

— Зачем?

— Потому что палка не врёт. — Он поднял её, и шарик дёрнулся в сторону двери, как собачий нос. — Она ведёт себя так с тех пор, как мы вошли в дом. В кухне она показывала один камень в печи. Но под этим, ниже, была другая нота. Много маленьких. Десятки. Они спят, и они все повёрнуты к одной точке.

— К какой?

— К вам, госпожа Рейн. К тому, что у вас на шее.

У меня по спине побежали мурашки, мелкие и холодные, как будто кто-то пересыпал песок.

— Вы хотите, чтобы я открыла.

— Я хочу увидеть. Один раз. — Голос у него вдруг дрогнул, и он быстро, почти сердито, откашлялся. — Пять лет я записывал цифры, которые идут вниз. Если там, за дверью, то, о чём я думаю, мне нужно знать. Не для Совета. Для себя.

— А если там то, о чём вы думаете, вы это вынесете?

— Что значит «вынесу»?

— Отдадите канцлеру.

— Я не отдам канцлеру даже выписки из ведомости, если в ней нет прямой необходимости, — сказал Орм сухо. — Я чиновник, госпожа Рейн, а не доносчик. Это разные профессии, хотя люди их путают.

Идриэль издала тихий звук, похожий на смешок, и тут же сделала вид, что закашлялась.

Я смотрела на дверь. Ключ на груди дёргался, как рыба на крючке. Рука у меня вспотела, я чувствовала, как липнет к кулаку шнурок. Если открыть, пути назад не будет. Если не открыть, этот человек всё равно не уйдёт, и палка его будет звенеть, пока не позовёт остальных.

— Хорошо, — сказала я. — Входите. Но руками ничего не трогайте.

— Я чиновник, — повторил он. — Я вообще ничего не трогаю.

Я достала ключ. Тёплый, почти горячий. Вставила, повернула. Замок на этот раз не скрипнул, а будто вздохнул, облегчённо, как человек, которого наконец позвали к столу. Дверь открылась.

Холод изнутри не вышел. Вышло тепло.

Оно хлынуло в коридор, обняло нас, как банное, пахнущее озоном и сухой бумагой, воском и старой кожей. Орм сделал шаг назад, у него приоткрылся рот. Палка в его руке вдруг умолкла, разом, и тишина после этого звона оказалась такой гулкой, что я слышала, как в стене тикает старая балка.

Я вошла первой.

В кабинете горело. Не пламя, нет: свет. Мягкий, красноватый, идущий отовсюду и ниоткуда. Он шёл из ящиков у стены, где в мелких ячейках лежали серые камешки, которые вчера казались мёртвыми, как речная галька. Теперь они все до одного светились изнутри. Тихо, ровно, как свет в окнах далёкого дома, когда идёшь по зимней дороге и знаешь, что тебя там ждут. Сотни крошечных красных огоньков. Они не мигали. Они смотрели.

— Господи, — сказала Идриэль едва слышно.

— Я же просила руками не трогать, — шепнула я, хотя никто пока ничего не трогал.

Орм стоял у порога. Он опустил палку, и она свисла с его руки бесполезным куском меди. Лицо у него было мокрое. Я не сразу поняла, что это слёзы, потому что он не издал ни звука и не моргнул. Они просто текли, прямые, чистые, как у гонца за хлебом.

— Двадцать три, — проговорил он наконец. — Двадцать четыре. Тридцать…

— Вы считаете?

— Привычка.

— Не надо.

— Я не могу не считать, госпожа Рейн. Это единственное, что я умею.

— Тогда считайте шёпотом.

Он закивал, как послушный мальчишка, и губы его зашевелились без голоса: тридцать один, тридцать два.

Я подошла к столу. Хотела посмотреть на тетрадь, проверить, на месте ли, но тетради не было.

Не то чтобы она лежала не там, где я оставила. Её не было вообще. Только пыльный прямоугольник на столешнице, чуть светлее остального дерева, с аккуратным краем. Рядом блюдечко, пустое. Чернильница. Перо.

Я потрогала дерево. Холодное. Значит, взяли давно. Минут десять, не меньше.

— Что-то не так? — спросила Идриэль.

Я не ответила. Смотрела на пол. Пыль у стола была чистая, не тронутая, ни следа, ни отпечатка, а вот под окном, узким, высоко под потолком, наполовину заложенным старым ящиком, пыль легла иначе. Кто-то сдвинул ящик. Снизу, у самого пола, остался мокрый серый след, тающий на тёмных досках.

Снег.

Окно было приоткрыто на ширину ладони. В щель тянуло зимой.

— Кто-то был здесь, — сказала я.

— Давно?

— Недавно.

— Вор?

— Нет. — Я присела на корточки и тронула след. Не сапог. Меньше. Как будто кто-то ходил в чулках или босиком. И рядом, в углу, на самом краю света от светящихся ящиков, лежало что-то маленькое и белое.

Я подняла.

Клочок бумаги, оторванный неровно, с острым краем. Угловатым почерком, тем самым, отцовским, на нём было написано всего несколько слов. Остальное осталось у того, кто унёс.

«…страница двадцать девять. ЕслиТормин»

Дальше обрыв.

Я перечитала. Ещё раз. Строчки не менялись.

— Алиена, — сказала Идриэль и поправилась: — Марина. Что там?

Я сунула клочок в карман передника.

— Ничего. Мыши.

— Мыши не оставляют записок.

— Эти оставляют.

Позади меня Орм перестал шептать. Я обернулась. Он стоял на коленях перед ящиком с камнями, не касаясь, просто смотрел снизу вверх, как смотрят на икону. В красном свете лысина его казалась медной, а палка валялась рядом на полу, забытая.

— Они дышат, — сказал он. — Госпожа Рейн. Они дышат в такт.

— В такт чему?

Он поднял на меня глаза.

— Вам.

Я хотела ответить, хотела что-нибудь сказать, но не успела. Из коридора, из дальней его части, со стороны кухни, донёсся крик. Мужской, короткий, оборванный. За ним звон железа, топот, и сквозь всё это, ясно и отчётливо, голос Кейрена:

— Тормин! Назад!

И сразу же женский, пронзительный, Бертинин:

— Госпожа! Госпожа Алиена! Он схватил корзину!

Глава 10

— Оставайтесь, — бросила я Орму уже на пороге.

Он не слышал. Стоял на коленях перед ящиком и шевелил губами, считая. Я схватила его за плечо, и он вздрогнул, как человек, которого разбудили в церкви.

— Господин Орм. Вы остаётесь здесь. Дверь я запру.

— Запрёте?

— Снаружи. Чтобы никто не вошёл. И чтобы вы не вышли.

Он посмотрел на меня, потом на светящиеся ящики, потом снова на меня. Кивнул без малейшего возражения.

— Я чиновник, госпожа Рейн, — сказал он. — Мне не привыкать сидеть взаперти.

Дверь закрылась. Ключ повернулся с тем же вздохом. Крик в коридоре повторился, ближе, и мы с Идриэль побежали.

На кухне пахло хлебом и дракой. Одно с другим не вяжется, но я не придумала, как сказать иначе. Лавка опрокинута, миски раскатились по плиткам, одна ещё крутилась на ребре и никак не могла лечь. Возле стола сидел на полу молодой серый, из тех, что ходили за Ормом, и зажимал рукой нос. Между пальцев у него текло. Рядом валялась папка, кожаная, Тормина, теперь раскрытая, с рассыпанными листами, будто ею кого-то огрели. Так, наверное, и было.

У двери во двор стоял Тормин.

Корзину он прижимал к груди обеими руками, как прижимают ребёнка во время пожара. Полотенце съехало, из-под него торчал бок буханки с лопнувшей коркой. Очки он, оказывается, носил, я раньше не замечала: одна дужка болталась, стекло треснуло. Волосы встали дыбом. Он дышал ртом, часто, и всё равно выглядел как человек, который заранее извинился за всё, что сейчас сделает.