— Долго объяснять.

— Попробуйте.

— У меня есть для вас платок.

Я протянула серый, кривой, с узлом посередине. Ирма смотрела на него секунды три. Потом взяла правой рукой, левую прижала к груди, будто та вдруг потеплела.

— Он тёплый, — сказала она шёпотом. — Я… Я месяц не чувствовала горячего. Левой рукой. А он…

— Знаю.

— Откуда?

— Потому что вы не одна. — Я присела рядом. — Вы слышите его, да? Не ушами.

Ирма не ответила. Но взгляд её скользнул на дверь, на сургучную печать, на тонкую белую трещину, которая шла по ней от верха до низа, как по скорлупе. Трещина была свежая. Из неё сочился красноватый свет.

— Он проснулся три дня назад, — сказала она. — Орвен сказал, что это игра воображения. Новичок ушёл. Я осталась. Я не могу уйти. Каждый раз, когда я пытаюсь, ноги… сами возвращаются.

— Он вас держит.

— Он просит.

— Это одно и то же.

Позади меня Идриэль тихо сказала:

— Нет. Не одно.

Мы обернулись. Она стояла, держа в руках раскрытую книгу, и смотрела на дверь не с ужасом, а с чем-то очень похожим на жалость.

— Здесь написано, — сказала она. — Не в тех томах, что нам давали. В запрещённых. «Первый камень не хищник. Он ребёнок, которого закопали заживо, потому что он кричал от голода. Всё, что он делает, это зовёт. Всё, что ему нужно, это чтобы кто-то пришёл и не испугался».

— Не испугался, — повторила Ирма. Голос у неё дрогнул. — Я боюсь. Я каждый день боюсь.

— И всё равно приходите, — сказал король. Он стоял чуть в стороне, без плаща, в измятом камзоле, и смотрел на неё так, как смотрят на человека, которого давно искали. — Каждый день. С уксусом и щёткой. Вы единственная, кто не заколотил дверь и не ушёл.

— Я не героиня.

— Нет, — согласился он. — Вы просто та, кто не смогла бросить.

Я встала. Колени хрустнули, как всегда. Достала из кармана остаток хлебной краюхи, той самой, чёрной, с подгоревшей коркой, что принёс дедушка из Малых Бродов, и положила на ладонь.

— Что вы собираетесь делать? — спросила Ирма.

— Постучусь.

— В камень?

— В дверь. Вежливо.

Я подошла. Сургуч под пальцами был тёплый и тихо вибрировал, как кошачья шея. Я прижала ладонь с хлебом к трещине и, не думая ни о Вальтаре, ни о камнях, ни о всех спасённых и неспасённых, просто сказала в щель, тихо, как говорят с ребёнком, который боится темноты:

— Привет. Я принесла поесть.

Сургуч треснул.

Не со звоном. Мягко, как лопается корка на хлебе, когда его вытаскивают из печи. Печать сползла с двери, упала на пол, и из-за двери, из черноты, из-под самых моих ног, поднялся такой вздох, что у меня на секунду потемнело в глазах.

Не страшный. Огромный, детский, измученный. Как у ребёнка, который проплакал всю ночь и наконец услышал шаги в коридоре.

А потом дверь медленно, без скрипа, открылась сама.

Глава 29

За дверью не было комнаты. Была лестница, узкая, выбитая прямо в камне, и она шла вниз так глубоко, что свет от моего огарка тонул в ней, не долетев до дна. Тёплый воздух поднимался оттуда волной, густой, сладкий, с запахом, который я знала лучше любого другого: так пахнет кухня в шесть утра, когда в доме ещё никто не проснулся, а тесто уже поднялось.

— Это не страшно, — сказала я вслух. Скорее себе.

— Вы уверены? — спросила Идриэль.

— Нет. Но говорить надо.

Ирма стояла рядом с платком в правой руке и ведром в левой. Левой. Я заметила это, а она, кажется, нет: пальцы сжимали дужку, и костяшки были не белые, а розовые.

— Я пойду с вами, — сказала она.

— Вы не обязаны.

— Я тут три года мыла ступеньки, которые никуда не вели. Теперь хочу посмотреть, куда.

Мы спускались гуськом: я, Ирма, потом Идриэль с книгой, прижатой к груди, как щит, и король, который шёл последним и всё время касался рукой стены, будто проверял, не живая ли. Стена была тёплая. На сотой ступеньке я сбилась со счёта, и Тормин, которого здесь не было, мысленно покачал бы головой.

Лестница кончилась круглым залом. Низкий свод, сырой пол, и посреди, на каменном возвышении, не ящик, а колыбель. Именно так: широкая, выдолбленная из цельной глыбы, с высокими бортами и вырезанными по краю рунами, которые светились тусклым красным. В колыбели лежал камень.

Размером с годовалого ребёнка. Тёмный, шершавый, с трещинами, из которых сочилось тепло. Он дышал. Медленно, с хрипом, и при каждом вдохе по залу пробегала дрожь, а Ирма рядом со мной втягивала воздух в такт, сама не замечая.

— Семьдесят лет, — прошептала она. — Он здесь семьдесят лет. И никто не…

— Тише.

Я подошла. Колени подогнулись сами, и я опустилась на пол у колыбели, положив краюху на борт. Камень замер. Не затих, а именно замер, как замирает человек, услышавший шаги у кровати.

— Я не знаю, как тебя зовут, — сказала я. — Тебе никто не говорил, наверное. Или говорили так давно, что ты забыл. Это ничего. Я тоже не сразу вспомнила своё.

Тишина. Потом едва слышный стук, как будто кто-то снизу провёл ногтем по камню.

— Я принесла хлеб. Он не очень хороший. Его пекла старуха из Малых Бродов, и она сама говорит, что не умеет. Но она пекла для тех, кого не знает. Для тебя, получается.

Я отломила кусочек и положила на трещину. Камень дрогнул. Красный свет в рунах потеплел, поплыл золотом, и из глубины зала, из стен, из самого пола донёсся звук, который я не смогу описать. Не голос. Не гудение. Что-то среднее между всхлипом и смехом.

— Он плачет, — сказала Идриэль, и голос у неё сорвался.

— Он ест, — поправила Ирма. — Я так же ела, когда мне было девять, а мама только вернулась из больницы. Давилась и плакала одновременно.

Король опустился на колено у моего плеча. Я не обернулась, но почувствовала тепло, и это было почти как вторая печь.

— Марина, — тихо сказал он. — Он растёт.

Я подняла глаза. Камень действительно менялся: трещины затягивались, шершавая корка светлела, и сквозь неё, как сквозь воск, проступало что-то гладкое, тёплое, живое. Он сжимался и разжимался, будто учился делать то, чего не делал семь десятилетий. Дышать без боли.

А потом зашевелились руны.

Они поползли по борту колыбели, перетекая одна в другую, складываясь в слова, которых я не знала и всё же понимала, как понимают запах:

Не уходи.

Я сглотнула.

— Я не уйду сегодня, — сказала я честно. — Но я не могу остаться здесь навсегда. У меня на севере печь, шестьдесят девять человек и ёж. Я могу приходить. Каждый день, если захочешь. С хлебом.

Руны дрогнули. Побежали быстрее, сбиваясь, спотыкаясь, как пальцы ребёнка, который торопится что-то сказать.

Все приходят. Потом не приходят.

— Знаю. — Я положила ладонь на тёплый бок камня. — Мне это тоже знакомо. Но я не обещаю того, чего не смогу. Зато могу обещать вот что: я научу других. Много людей. Они будут приносить хлеб. Не я одна. Тебя никогда больше не оставят без еды.

Долго ничего не происходило. Потом руны погасли, одна за другой, и остались только три, самые маленькие, у самого моего пальца. Они светились ровно, спокойно, как лампадка.

Хорошо.

Ирма всхлипнула. Просто, по-человечески, без стыда, и Идриэль, не говоря ни слова, подвинулась и обняла её за плечи. Две женщины, которые час назад не были знакомы, сидели на холодном полу, прижавшись друг к другу, и смотрели, как умирает семидесятилетнее одиночество.

Камень вдруг дёрнулся и выкатил из колыбели на моё колено маленький осколок. Красноватый, тёплый, с гладким боком. Размером с орех.

— Это что? — спросил король.

— Подарок, — сказала Ирма хрипло. — Они всегда дарят. Только никто не понимал.

Я взяла осколок. Он лёг рядом с камешком Эмрика, и оба тихонько стукнули, будто поздоровались.

И тут, далеко наверху, в самой глубине тишины, где-то над нами, на поверхности, зазвонил колокол. Не мельничный. Тяжёлый, соборный, гулкий, и за ним сразу второй, третий, десятый. Весь город.