— Согласна, — сказала я. — Но с условиями. Вы не лезете в этот кабинет без меня. Вы не пишете королю ничего про камень. И вы не считаете мои ложки.

— Ложки я считаю по долгу службы.

— Тогда считайте тихо.

Он поклонился, не слишком низко, но без насмешки.

— Госпожа.

Мы вышли вместе. Я заперла дверь, и ключ в замке на этот раз скрипнул, словно ему было жалко уходить. Камень я сунула в карман тулупа и всю дорогу чувствовала его через ткань, как кошка, которая решила спать на коленях. Тормин шёл на шаг позади, не говоря ни слова. На лестнице он вдруг остановился и сказал мне в спину:

— Ваш отец перед смертью сказал одну вещь. Я не понял её тогда.

— Какую?

— «Хлеб надо печь для тех, кого не знаешь».

Я обернулась. Он уже поднимался мимо меня к кладовой, шаркая своими дырявыми чулками, и лицо у него было такое, будто он и сейчас не понимает.

Утро я встретила на кухне. Спала, наверное, часа два: сначала на лавке, потом прямо за столом, положив голову на руки. Проснулась от запаха. Не моего. Каша.

Бертина стояла у печи и мешала в котле то, что ещё вчера было прошлогодним овсом. Вид у неё был воинственный. Рядом, на столе, лежала горка чего-то серого и подозрительного.

— Что это? — спросила я.

— Овсяные лепёшки, госпожа. Как вчера. Я подсмотрела.

— Ты подсмотрела, как я делала на золе и кислом молоке?

— Нет. Я смешала овёс с водой, и всё.

Я взяла одну лепёшку. Она была тяжёлая, как галька, и такая же холодная. Постучала по столу. Звук получился глухой, окончательный.

— Бертина, это оружие.

— Госпожа!

— Прекрасное. Только не для еды.

Она обиженно поджала губы, но потом, как всегда, сдалась и села рядом.

— Я хотела как лучше. Государь, он ведь не ел как следует, а тут вы сами видели, наши в сарае…

— Видела. Ладно. Давай исправлять.

Пока в доме просыпались, я успела пройтись по запасам и составить в голове быстрый план. Овёс, мука, соль, три яйца на «ещё живые», лук, остатки молока, которое за ночь превратилось в густой кислый комок, но для теста годилось идеально. Если дать этому комку постоять, добавить муки, чуть соли и оставить тесто на тёплой печной стенке, к полудню получится нечто, отдалённо напоминающее хлеб. Не вчерашние лепёшки. Настоящий, с коркой.

Заодно можно сделать овсяную кашу так, чтобы её можно было есть. Для этого достаточно её сначала обжарить на сухой сковороде, и она пахнет орехами, а не мышами. Я жарила овёс, пока у меня в носу не защекотало от тёплой, сладковатой гари, и Бертина, стоявшая у стены, невольно вздохнула.

— Пахнет как в храме, — сказала она.

— Как в столовой, — сказала я.

— Что такое «столовая»?

— Храм для голодных.

Она задумалась и кивнула, видно, нашла в этом глубокий смысл.

К тому времени, как в кухню вышел король, каша уже булькала, чуть подёргиваясь, как живая. Я нарезала лук и бросила его на масло, которого у нас не было, поэтому пришлось взять топлёное сало из горшка в кладовой, и теперь по кухне плыл густой, домашний дух, от которого у меня самой заурчало в животе.

Кейрен остановился в дверях. Лицо у него было помятое, на щеке красный след от тулупа. Он поймал мой взгляд, потёр лицо ладонью и сказал:

— Я спал.

— Заметно.

— Я спал до рассвета, — повторил он, будто сообщал о чуде. — Не помню, когда последний раз...

— Это каша, — сказала я. — Не надо благодарить.

— Я не про кашу.

— Знаю. Садитесь.

Он сел. Следом вошёл Дарен, зевая, за ним ещё двое солдат, потом Тормин, свежий, как огурец, с папкой, в начищенных сапогах, и на меня он не посмотрел ни разу. Я разлила кашу по мискам. Мисок оказалось семь, остальным пришлось выдать кружки. Король, не дожидаясь, взял ложку, и я с удовольствием отметила, что у него руки не дрожат.

— Вкусно, — сказал он.

Это было сказано так просто, что я растерялась и ответила не сразу.

— Это овёс. Его просто обжарить.

— Просто, — повторил Кейрен и зачерпнул ещё. — Я двенадцать лет ел то, что готовили три повара, и ни разу не сказал «вкусно». А тут овёс.

Дарен поперхнулся. Тормин аккуратно вытер ложку.

Я отвернулась к печи, потому что внезапно не знала, куда девать лицо. Руки сами потянулись к тесту на стенке: оно поднялось, надулось, пустило по краю мелкие пузырьки. Я стукнула по нему костяшкой пальцев. Глухо и упруго. Живое.

— Ваше величество, — сказала я, не оборачиваясь. — Вчера вы говорили про записи моего отца.

— Говорил.

— Я искала. В доме всё перерыли, пока вы спали. Бертина, подтверди.

— Перерыли, госпожа, — мрачно сказала Бертина. Она, бедняжка, не умела врать даже по просьбе, и вышло так, будто она читает приговор.

— Ничего нет, — закончила я. — Только пыль и мыши. Если отец что-то и оставил, то давно растащили.

Позади меня стало очень тихо. Я не видела, как король смотрит, но знала, что смотрит. Спину жгло, как от печи.

— Понятно, — сказал он наконец. — Тормин?

— Кабинет пуст, государь, — гладко отозвался секретарь. — Я заглянул утром. Стеллажи, ящики, мелкие камни без силы. Ничего ценного.

— Вы заглянули?

— По долгу службы.

Ложь легла на стол ровно, красиво, без единой складки. Я мысленно поставила Тормину пять баллов и записала себе: не доверять.

— Хорошо, — сказал Кейрен. Помолчал, и по голосу было слышно, что он не поверил ни слову, но решил не спорить. — Тогда мы задержимся на пару дней. Мои люди осмотрят окрестности. Если записи вывезли, их можно найти.

— Это ваше право.

— Нет, — сказал король. — Это ваш дом. Я прошу.

Я обернулась. Он смотрел на меня поверх миски, и в его лице было что-то, от чего захотелось нагрубить, лишь бы не поддаться.

— Тогда просите нормально, — сказала я. — А то у вас получается приказ с извинительной интонацией.

Дарен уткнулся в кружку. Один из солдат закашлялся так, что пришлось хлопать его по спине.

Король чуть заметно улыбнулся. Не уголком рта, как вчера. Целиком.

— Прошу вас, госпожа Алиена, позволить нам остаться ещё на два дня.

— Позволяю.

— Благодарю.

— Не за что. С вас два мешка дров и починка забора. Козы разбегаются.

На этом мы бы, наверное, и разошлись. Кейрен доел бы, вышел бы на двор, начал бы командовать, а я осталась бы со своим тестом и мыслями про вырезанные страницы. Но тут в печи что-то тихо хрустнуло.

Звук был мелкий, сухой, как лопнувшая скорлупа. Все замолчали. Бертина выронила половник. Он упал на плитки со звоном, которого я никогда не забуду.

Огневой камень, тот самый, красноватый, гудевший всю ночь, как большой кот, больше не гудел. Он лежал на углях тёмный, серый, с тонкой белой трещиной поперёк. Ни тепла, ни света. Просто булыжник.

— Нет, — выдохнула Бертина. — Нет, нет, нет, он же на три закладки…

Тормин быстро записывал что-то в папку. Дарен вскочил. Король не двигался. Только губы у него побелели, и я увидела, как он медленно, очень медленно кладёт ложку на стол, будто боится её разбить.

— Вот так, — сказал он тихо, ни к кому. — Теперь и здесь.

Тесто на стенке печи остывало. Ещё минута, и оно перестанет подниматься. У меня в голове было пусто и очень чётко: хлеб, хлеб, надо печь хлеб, пока не поздно, пока тесто живое.

А в кармане тулупа камень, тот, из кабинета, вдруг налился таким жаром, что я охнула. Он жёг сквозь ткань, сквозь рубашку, прямо в бедро, и тянул, как собака на поводке, туда, к печи.

Все смотрели на мёртвый булыжник.

Только Тормин смотрел на мой карман.

Глава 5

Я не успела ничего решить. Решило тело, и это было неприятное открытие: что у чужого тела, оказывается, есть собственные соображения.

Ноги понесли меня к печи. Не бегом, шагом, как идут к столу, на котором стынет суп. Бертина отшатнулась, Дарен что-то сказал, но я не расслышала. В ушах шумело, как в раковине, а бедро жгло так, что хотелось выдернуть карман с корнем.