— Госпожа, не надо, — прошептала Бертина. — Он остыл, он мёртвый, он...

— Не мёртвый, — сказала я, сама не зная, откуда это взяла.

Присела на корточки у чёрного устья. Оттуда тянуло холодной золой и ещё чем-то, чего я раньше не замечала: сухим, едва уловимым запахом после грозы. Тот же, что в кабинете. Булыжник лежал на углях, серый, как ладонь покойника. Трещина шла поперёк, тонкая, белая, с одним коротким отростком посередине. Похоже на то, как лопается яичная скорлупа, если стукнуть её не ложкой, а мыслью.

В кухне стало тихо. Очень. Я слышала, как в углу капает вода из ведра, как кто-то из солдат переступил с ноги на ногу, как скрипнул стул под королём, когда тот поднялся.

— Алиена, — сказал он негромко. — Отойдите.

— Минутку.

— Алиена.

— Вы меня просили, ваше величество, — сказала я, не оборачиваясь. — Теперь я прошу. Минутку. Не подходите.

Не знаю, что он на это ответил или не ответил. Я уже тянула руку.

Камень в кармане сам вывернулся мне в ладонь, будто его выталкивали изнутри. Горячий. Не обжигающий, нет, горячий, как свежая буханка, которую достаёшь из печи голыми руками, потому что прихваток нет, а ждать некогда. Я держала его и смотрела на другой, мёртвый, и в голове не было никаких великих мыслей. Была одна, бытовая и глупая: ему холодно. Ему холодно, и он голодный.

Я стащила с пальца тесто. Всё ещё липкое, с той стороны, где остатки от утренней лепёшки въелись под ногти. Сама не понимаю, зачем. Отщипнула кусочек, с ноготь, не больше, скатала в шарик. И положила на трещину.

Не думая. Не прикидывая, хватит ли муки на день. Не выбирая, куда лучше пристроить этот кусок, чтобы вышла польза. Просто положила, как кладут хлебную корку на могилу, потому что так делала бабушка и никто не помнит почему.

Шарик теста лёг на серый булыжник и с тихим шипением потемнел.

Потом всё случилось сразу.

Камень в моей руке дёрнулся, как рыба. Я вскрикнула, но не разжала пальцы, они меня больше не слушались. Показалось, что из ладони что-то потянули, длинное и тонкое, вроде нитки из подола. Тянули без боли, но с такой жадностью, что у меня потемнело в глазах. Рот наполнился слюной, как перед тошнотой. Желудок свело. Я вдруг почувствовала голод, настоящий, звериный, такого не было даже в сорок втором, на старых плёнках, которые нам показывали в техникуме. Хотелось хлеба. Любого. Сухого, чёрствого, с плесенью, лишь бы целого и тёплого.

— Что она делает? — спросил кто-то из солдат.

— Тихо, — ответил Тормин. Голос у него дрогнул.

Белая трещина на мёртвом камне порозовела. Сначала по краю, потом вся. Тонкая красная нитка, как порез от бумаги. Она побежала вдоль, ветвясь, замыкаясь, будто невидимый мастер сшивал её изнутри. Запахло озоном. Резко, до слёз. И поверх него, сквозь него, густо и мягко поднялся другой запах, тот, что ни с чем не спутаешь: горячий хлеб. Корка, мякиш, дрожжевая кислинка. Бертина за спиной всхлипнула.

Камень выдохнул.

Именно так: выдохнул, тёплом, на моё лицо. Потом внутри что-то мягко стукнуло, раз, другой, и в печи опять загудело. Низко и ровно, как большой кот, который вспомнил, что умеет мурлыкать.

Я отпустила камень из кабинета. Он выкатился из пальцев и лёг рядом. Тёмный. Холодный. Просто галька, красивая, гладкая, с красным прожилком, которым любуются на берегу.

Встать не получилось.

Это было стыдно. Я ведь только что сделала, не знаю, что именно, но что-то грандиозное, и полагалось бы подняться, отряхнуть руки, сказать пару веских слов. Вместо этого меня повело вбок, как пьяную, и я села на пол, ударившись копчиком о плитку. Перед глазами плыли золотые пятна. Во рту стоял вкус железа. Я тронула губу пальцем, и палец стал красным.

— Кровь, — констатировала я. — Здорово.

— Госпожа! — Бертина уже была рядом, обхватила меня за плечи, пахла луком и страхом. — Госпожа, господи ты боже мой, что вы, что...

— Воды. И хлеба. Любого. Прямо сейчас, Бертина.

— Какого хлеба, у нас нет...

— Овсяную лепёшку. Ту, твою.

— Она же как булыжник!

— Именно.

Она метнулась к столу. Я слышала, как стучат о столешницу те самые «оружия», как она выбирает потяжелее, ругаясь вполголоса. Мне вручили лепёшку. Я откусила. Раскрошила зубы, наверное, но это была лучшая еда в двух мирах. Жевала и плакала, не знаю от чего, просто слёзы шли сами, горячие, быстрые, как у ребёнка.

Когда в глазах прояснилось, я увидела короля.

Он стоял в двух шагах от меня. Не двигался. Лицо у него было совсем белое, без единого цвета, губы сжаты, а глаза смотрели не на меня, а на печь. На ровный красный свет, который лился оттуда, выкрашивая стены в цвет остывающего железа. Потом он медленно опустил взгляд ниже. На пол. На камень, лежавший рядом с моей рукой.

— Это что? — спросил он тихо.

— Булыжник, — сказала я, пережёвывая.

— Алиена.

— Хороший. Лежал в кармане.

— Алиена, — повторил он, и в голосе не было ни капли королевского. — Вы только что оживили огневой камень. Вручную. Из теста.

— Из кусочка теста, — уточнила я. — Целое тесто мне жалко.

Дарен издал короткий звук, похожий на кашель, но на кашель не похожий. Один из солдат начал креститься той самой щепотью у виска, быстро, как чесался. Тормин стоял неподвижно с пером в руке, и чернила уже капнули на папку, оставив жирную кляксу. Он не заметил.

— Вы сказали, ничего нет, — произнёс король.

Это была не угроза. Хуже. Констатация, брошенная очень ровным голосом, как кость собаке, которая не знает, подойдёт ли.

— Ничего и нет, — сказала я. — Ни записей, ни тетрадей. Я не вру. Я просто... — Я запнулась. — Я, кажется, сама не знаю, что я делаю. И вы не знаете. И никто не знает, кроме, может, одного человека, который молчит.

Взгляд Кейрена медленно переехал на Тормина. Тот поднял голову. Секунду они смотрели друг на друга, и я, сидя на полу с хлебной крошкой на подбородке, успела подумать: сейчас он его сдаст. Это же логично. Выгода против выгоды, а король всё же король.

— Государь, — сказал Тормин мягко. — Не стоит делать выводов из того, что видишь впервые. В записях отца госпожи Алиены, насколько я могу судить, описаны схожие случаи. Реакция камня на постороннюю органику. Это не магия, это химия. Хлеб, подгорелое тесто, остаточные соли. Обычная прикормка.

— Прикормка, — медленно повторил король.

— Да.

— Вы же сказали, что кабинет пуст.

— Я сказал, что в нём нет ценных записей, — невозмутимо ответил секретарь. — Но я там, разумеется, всё осмотрел. Нашёл несколько заметок общего характера. Описание опыта по восстановлению мелких заряженных пород. Я не придал значения, поскольку метод ненадёжен. Как видите, — он кивнул на печь, — он работает один раз на тысячу.

Врал он так хорошо, что я на секунду сама поверила. Даже подумала: ну да, химия. Не то чтобы я что-то поняла, но звучало солидно, как инструкция на банке с краской.

Король не ответил. Он смотрел на меня. Потом присел, медленно, на одно колено, словно у него болела спина, и протянул руку к булыжнику на полу.

— Не трогайте, — сказала я.

— Почему?

— Не знаю. — Я вправду не знала. — Просто... он тёплый был. Только что. Он вас может не любить.

— Камни не любят и не ненавидят, Алиена.

— Вот и проверим.

Ему бы послушаться. Но он был упрям, как все, кто привык, что мир перед ними расступается. Пальцы коснулись гладкой поверхности.

Ничего.

Красно-чёрный камень лежал под его ладонью и не делал ничего. Не светился, не дёргался, не пах озоном. Король подержал его, повертел, подбросил на ладони, как это делают с обычной галькой. Лицо его стало растерянным, почти детским.

— Пусто, — сказал он.

— Что?

— Он пустой. Я не чувствую ни следа силы. Простой камень. — Он поднял глаза. — Алиена, как вы...

— Не знаю.

— Но вы же понимаете, что это...

— Понимаю. — Я наконец проглотила остатки лепёшки. Зубы целы, и то хорошо. — Понимаю, что мне сейчас очень хочется есть, а ещё лечь. И что вы с вашим двором и камнями можете подождать хотя бы до обеда. Бертина, нам что-нибудь осталось из того, что не булыжники?