— Марина. Я, кажется, опять опоздал к ужину.

Глава 42

Я не побежала. Хотела, ноги даже дёрнулись, но в руках у меня лежал камень, который только что сказал своё имя, и бросить его на землю было бы так же дико, как бросить младенца. Поэтому я шла. Через весь двор, мимо Людки, застывшей с половником, мимо деда с рыжим мальчишкой на спине, мимо Орвена, который сел прямо на ступеньку и закрыл лицо руками.

Кейрен стоял, опираясь на плечо Бертины. Левая скула у него была разбита, губа запеклась, на щеке отпечаталась чья-то подошва, и пахло от него подвалом: сырой землёй, плесенью и кислой тряпкой. Под глазами лежали тени, но не прежние, не от бессонницы. Другие, от темноты.

— Не смотрите так, — сказал он. — Я выгляжу хуже, чем есть.

— Вы выглядите так, как есть.

— Тогда я выгляжу ужасно.

— Да.

Он улыбнулся, и губа треснула. Он поморщился и всё равно улыбнулся.

— Как вы здесь? — спросила я. — Тормин писал, что везёт Тарвину страницу. А потом вы в подвале.

— Тормин не вёз страницу. — Кейрен глянул куда-то мне за плечо. — Он вёз меня. В мешке из-под муки. На телеге с капустой. Три дня. Когда Тарвин приехал в столицу с чёрным ящиком, Совет арестовал меня в тот же вечер. Тормин оказался при допросе. Сказал, что готов отдать им страницу двадцать девять, если отпустят хоть кого-нибудь. Его отпустили, а страницу он сжёг, пока ехал.

— Сжёг?

— Съел, — поправил из-за моей спины очень тихий голос. — Бумага была тонкая. Я подумал, что так надёжнее.

Тормин. Он стоял у ворот, серый от дороги, в тех самых великоватых сапогах, и держался за столб, потому что иначе не стоял. Увидев моё лицо, он попытался что-то объяснить, запутался и просто сказал:

— Простите за письмо. Оно нужно было, чтобы они поверили.

— А «хлебом»?

— Это настоящее. Я хотел, чтобы вы поняли, чем.

Я не удержалась. Подошла и ткнула его пальцем в грудь.

— Вы идиот.

— Да, госпожа.

— Самый храбрый идиот в королевстве.

Он покраснел до корней волос и опустил глаза.

Тем временем на опушке начиналось что-то странное. Двести человек в безликих плащах опускались на землю. Не падали, а садились, тихо, один за другим, как садятся дети в конце долгого дня. Снимали шарфы. Под ними обнаруживались люди: молодые и старые, женщины среди них тоже. Кто-то нащупывал на лице собственные черты, как проверяют, на месте ли нос.

Хлебница шла между ними с корзиной. Откуда у неё корзина, я не заметила. Она наклонялась к каждому, подавала ломоть и говорила что-то короткое. Они брали, не споря.

— Что она им говорит? — спросил король.

— Имя спрашивает.

Белый камень в моих ладонях дрогнул. Я совсем про него забыла. Кейрен посмотрел, и я протянула ему.

— Держите. Пока я не придумаю, куда.

Он взял двумя руками, осторожно. Камень лёг в его ладони, как кошка, нашедшая нужные колени. Свет под серебряной жилкой стал мягче.

— Он ваш, — сказал король тихо.

— Мой?

— Он называл не вас. Но слушался вас. — Он поднял на меня глаза. — Марина. Я всё пытаюсь сказать вам одну вещь, и всё время получается не вовремя.

— Говорите.

— Не здесь.

— Опять?

— Здесь шестьдесят человек и сорок козлов.

— Козы.

— Сорок коз.

Я рассмеялась. Это вышло неожиданно, громко, как кашель. Бертина рядом шумно высморкалась, Ирма отвернулась, Идриэль, которой в этой картине почему-то уже давно не было, стояла на крыльце с книгой и очень старательно читала что-то на последней странице.

— Скажите, — повторила я. — Только коротко.

Он помолчал. Белый камень гудел у него в руках. Где-то далеко ударил колокол, не набатом, а так, как бьют в обычный день, к полудню.

— Я хочу остаться, — сказал он. — Не гостем. Не на вторую миску. Я хочу, чтобы это было моё дело. Хлеб. Печи. Дом. Если вы позволите, я передам корону Идриэль, или Тарвину, или тому, кому она нужнее, а сам буду учиться мешать тесто.

— Вы король.

— Я ужасный король. Вы сами говорили, что подставляю спину не тем.

— Я не говорила «ужасный».

— Подразумевали.

— Подразумевала, — признала я.

Он ждал. В его лице не было ни просьбы, ни надежды, только готовность принять любой ответ. Это было красивее всякой речи.

— Ваше величество, — сказала я.

— Кейрен.

— Кейрен. Вам придётся научиться вставать в четыре утра.

— Я не сплю.

— Мыть доски.

— Я умею.

— Не умеете.

— Научусь.

— И слушать Людку.

Он на секунду замер.

— Это самое сложное?

— Из всего перечисленного, да.

Он засмеялся. Целиком, как смеются те, кому наконец разрешили. Белый камень в его руках вспыхнул, тихо, золотом, как булка, вынутая из печи.

А со двора, с лестницы, донёсся голос Корочки, звонкий и невозмутимый:

— Мы уже решили. Но можно, пожалуйста, не целоваться при детях? Нам ещё ужинать.

Все замерли. Людка уронила половник. Бертина закашлялась. Орвен тихо, очень тихо сказал «ох». Рейн, стоявший рядом с Хлебницей, поднял бровь так выразительно, что я поняла: он вообще-то знал.

Кейрен покраснел. Король, которого собирались свергнуть, казнить, усыпить и превратить в маску, стоял посреди моего двора с разбитой губой и краснел, как мальчишка.

— Мы и не собирались, — сказала я с большим достоинством.

— Нет, — подтвердил он. — Мы вообще не такие.

— Совершенно.

Ласка потянула Корочку за рукав и что-то зашептала ей на ухо. Корочка серьёзно кивнула и сообщила на весь двор:

— Они говорят, что не такие. Это значит, что такие.

Я не выдержала. Повернулась к печи, где за дверью гудел золотой камень, и пошла ставить тесто. Руки знали, что делать. Муки хватило на двенадцать буханок. Закваска пахла яблоками. В кармане стучали три камешка, большой, маленький и осколок, и мне казалось, что они хохочут.

Кейрен вошёл следом. Встал у стола, закатал рукава, посмотрел на миску.

— С чего начинать?

— Руки вымойте.

— Они чистые.

— Вымойте.

Он вымыл. Я подвинула ему тесто, самый край, мягкий и податливый.

— Нежнее, — сказала я. — Представьте, что оно спящий кот.

— Я не люблю котов.

— Тогда представьте, что это совет.

Он замер. А потом тесто под его ладонями вдруг стало мягким, как ему и положено.

За окном над Топями вставало солнце, настоящее, без серой ваты. По двору ходили люди, кто-то раздавал миски, кто-то спорил, чья очередь, кто-то уже пел. Хлебница сидела на крыльце между двумя девочками и разламывала одну лепёшку на три части. Орвен, Рейн и канцлер Вальтар, вернувшийся неведомо когда, стояли у стола и, перебивая друг друга, спорили о том, сколько соли кладут в ржаной хлеб, и ни один не был прав.

А в печи, под золотым камнем, на самом дне, чуть слышно, как стучат в дверь, когда хотят войти без шума, кто-то ещё раз тихо постучал.

Я вытерла руки о передник и пошла открывать.

Глава 43

В печной дверце никого не было, конечно. Стук шёл не оттуда. Он шёл ниже, из-под плит, из-под самого пола кухни, мелкий, вежливый, с паузами, как стучит человек, который не уверен, что его ждут.

Я присела и приложила ладонь к плитке. Тёплая. Потом, через секунду, ещё теплее, и под пальцами что-то отозвалось, коротко, как «да».

— Кейрен, — сказала я, не оборачиваясь. — Не отходите от теста.

— Я не отхожу. Оно, по-моему, живое.

— Оно и должно.

Плитка под ладонью шевельнулась. Не сдвинулась: шевельнулась, как кожа на спине у лошади, когда её касается муха. По шву между плитами побежала тонкая трещина, и из неё потянуло знакомым запахом, озоном и хлебом. Только к ним примешивалось что-то новое. Йод, что ли. Или холодная вода из колодца.

Людка подошла сзади, молча встала с половником наперевес.

— Там что?

— Не знаю.

— А ты узнай, а то у меня каша стынет.