— Я не знаю точно, государь, — выдавил парень, прожевав. — Меня отправили в первый день, когда обнаружили, что вы уехали. Лорд-канцлер собирал людей. Слышал про два десятка. Может, больше. Это королевская стража, но с ними… — он замялся, — с ними были люди Совета. В серых плащах.

— Сколько до границы владений?

— Не знаю, ваше величество. Но они ехали не по главному тракту. По старой дороге через Серые Топи. Там короче.

— Тогда меньше суток.

— Может быть, к вечеру, — сказал гонец и, помолчав, добавил почти шёпотом: — Или раньше, если не будут менять лошадей.

Кухня замолчала. Слышно было, как гудит печь и как в углу капает вода. Тормин склонил голову набок, прикидывая что-то в уме. Дарен смотрел на короля с выражением человека, который ждёт приказа и уже знает, что он ему не понравится.

— Хорошо, — сказал Кейрен. — Благодарю.

Он повернулся ко мне. Лицо у него стало другое. Не королевское и не усталое, а какое-то голое, как у человека, которого застали в нижнем белье.

— Мне нужно поговорить с вами. Сейчас.

— Я чищу печь.

— Алиена.

— Хлеб остынет.

— Пусть остынет.

— Он не остынет, он у меня в печи доходит. Это для вас, ваше величество, мир крутится вокруг приказов. А вокруг хлеба он крутится по-другому.

Король закрыл глаза. Открыл. Бертина всхлипнула, не знаю, от страха или от смеха.

— Тогда я подожду, — сказал он.

Я вытащила вторую буханку. Покрутила, постучала. Хорошая. Первую разломили на куски, и каждому хватило по ломтю: Дарену, двум солдатам, которых он позвал с порога, Бертине, Тормину. Тормин взял осторожно, двумя пальцами, понюхал, прежде чем откусить, и мне показалось, что он, пожалуй, единственный в этой кухне, кто ест хлеб с мыслью о последствиях. Король взял свой кусок и ел молча, стоя, глядя в стену.

Потом я вытерла руки и сказала:

— Говорите.

— Не здесь.

— А где? В коридоре тесно, во дворе козы.

— Тогда хотя бы без свидетелей.

— Бертина, выйди. Дарен, и вы. Тормин…

— Я останусь, — сказал Тормин.

— Нет, — одновременно сказали мы с королём.

Он поджал губы и вышел последним, аккуратно прикрыв за собой дверь. Но, подозреваю, не закрыл: слишком уж вежливо скрипнула.

Мы остались вдвоём. Пахло хлебом и озоном. Печь гудела над самым ухом.

Король протянул мне письмо. Бумага была плотная, дорогая, с водяным знаком. Я посмотрела на неё, потом на него.

— Читайте, — сказал он. — Я не хочу пересказывать.

Почерк был острый, с наклоном назад, такой, каким пишут люди, привыкшие, что их читают внимательно. Первые строки я пробежала глазами: «Ваше величество, Совет в полном составе обеспокоен вашим внезапным отсутствием… по причинам, не подлежащим огласке… требует немедленного возвращения…» Дальше шли формулы, сплошное вежливое угрожающее мычание. Потом абзац:

«В связи с вашим отсутствием и во избежание смуты Совет счёл необходимым ускорить решение вопроса о наследовании. Настоящим уведомляем, что помолвка вашего величества с ледиИдриэльиз домаВальтарбудет объявлена в день Первых Огней, независимо от вашего согласия, что и было обговорено до вашего отъезда».

— Идриэль, — сказала я.

— Дочь канцлера.

— И вы…

— Я не соглашался.

— «Что и было обговорено», — прочла я вслух. — Тут написано иначе.

— Здесь написано то, что им выгодно. — Он потёр переносицу. — Алиена, вы помните зал?

— Помню. Свечи. Вы говорили, что не можете.

— А почему, не помните.

— Нет.

Он кивнул, словно ждал такого ответа.

— Потому что я не сказал. Потому что при всём дворе сказал, что не могу, и не объяснил, почему. Потому что объяснить значило подписать ваш приговор.

Я молчала. Листок в моих пальцах шелестел, хотя рука стояла неподвижно. Выходило, что дрожала всё-таки я.

— Давайте с начала, — сказала я наконец. — Без красивых слов.

— Без красивых слов… — Он усмехнулся, но невесело. — Три месяца назад канцлер Вальтар пришёл ко мне с договором. Хороший договор. Брак, союз домов, поддержка Совета на пять лет. Он сказал: король нуждается в наследнике, а Алиена из дома Рейн, это были вы, не принесёт ничего, кроме бумаг покойного отца и долгов поместья. Всё было вежливо. Я отказался.

— Хорошо.

— А через неделю у меня в кабинете нашли записку. Без подписи. В ней было написано, что если я не откажусь от вас публично, при всех, так, чтобы весь двор услышал, то поместье Рейн будет объявлено очагом измены. Камни, которые отец ваш якобы утаил от короны. Его записи. Вас. — Он сглотнул. — Вас назвали бы изменницей. Отправили бы в Башню. Я мог бы вас защитить, но только если вы не были бы моей невестой. Невесту короля трогать нельзя, а отвергнутую можно. А можно было бы и не трогать, если вы окажетесь где-нибудь далеко и тихо.

У меня внутри что-то медленно перевернулось.

— Вы отказали мне при всех, чтобы…

— Чтобы канцлер решил, что вы больше не представляете для меня ценности. Что вы мне безразличны. Что не стоит тратить на вас стражу и яд.

— Яд?

— Я не пытаюсь вас напугать, Алиена. Я пытаюсь сказать честно.

Мы стояли друг против друга. Хлеб на столе потихоньку остывал, и корка от этого начинала петь, потрескивая тонко, едва слышно, как далёкий дождь.

— Не работает, — сказала я.

— Что?

— Ваш план. Не сработал. Они всё равно знали, куда вас искать.

Он вздрогнул.

— Они не знали. Я уехал ночью.

— Тогда откуда письмо с точной датой, когда вы выехали, и с точным адресом, и с условием «по возвращении»? Гонец ехал двое суток. Письмо писали уже тогда, когда вы только садились в карету.

Король молчал. Я видела, как у него под кожей на виске дёргается жилка.

— У вас в окружении крыса, — сказала я. — И, судя по тому, как быстро они всё организовали, не одна.

— Дарен…

— Дарен не знал, куда вы едете?

— Знал.

— Тормин?

— Тормин… — Он осёкся. — Тормин служит мне девять лет.

— А отцу моему он служил тринадцать лет назад, — заметила я. — И вы об этом знали?

Он посмотрел на меня так, будто я ударила его в живот.

— Нет, — сказал он глухо. — Не знал.

Я сложила письмо вчетверо. Бумага хрустнула.

— Послушайте, ваше величество. Я не спрашиваю, как вы дошли до жизни такой. Я двадцать лет работала в столовой и привыкла к тому, что люди крадут из кассы. Всегда крадёт тот, кому доверяешь. Не потому что плохой, а потому что ближе всех к деньгам. Вы подставляете спину тем, кто стоит сзади, и обижаетесь, когда в неё втыкают нож.

— Это жестоко.

— Это бухгалтерия.

Он коротко, хрипло засмеялся.

— Вы всё-таки другая, — сказал он. — Совсем.

Я подняла на него взгляд. Хотела что-нибудь ответить, ядовитое и лёгкое, но вышло иначе:

— А Алиена? Та, что была?

— Она бы заплакала.

— И что бы вы сделали?

— Не знаю, — признался король. — Наверное, обнял бы. И потом всё равно уехал бы, потому что иначе она бы…

Он не договорил. Я не стала переспрашивать. В кухне вдруг стало очень тесно: от тепла, от запаха, от чужого дыхания, которое слышно через два шага. Он стоял слишком близко. Я чувствовала, как от него пахнет дорожной пылью, дымом и чем-то горьким, вроде полыни. Ключ на груди шевельнулся опять, тёплый, как будто к нему приложили ладонь.

— Мне пора, — сказал король. — Через час я должен быть в седле. Если они приедут сюда и найдут меня, то начнут с вас. Если я уеду раньше, у вас будет сутки, может, двое.

— А записи?

— Забудьте про записи. Я приехал за ними, это правда. Но я не хочу, чтобы они попали к Вальтару, и если ваш отец оставил что-то в этом доме, то лучше, чтобы я о нём не знал. Что я не знаю, того из меня не вытянут.

— Вы это придумали на ходу.

— Да, — признал он. — Но звучит хорошо.

Я не удержалась и фыркнула. Он улыбнулся в ответ, коротко, одним уголком. И в этот момент снаружи, со стороны двора, долетел звук.

Тонкий, высокий, дрожащий. Рог.