Я пожимаю плечами:

— Он просто не нагревается. Я позвонила в газовую компанию, но пройдет неделя, прежде чем они смогут прислать кого-нибудь.

— Хорошо, — кивает он, направляясь к остывшему камину, обгоревшие, почерневшие дрова выглядят немного печально среди всего этого пепла.

Итану тепло, я знаю это наверняка, в его спальне идеальная температура, и я действительно разожгла небольшой камин на тех немногих дровах, которые у меня остались. Я планировала выйти завтра, чтобы разобрать дрова, хотя мне следовало сделать это гораздо раньше.

Я знаю, какими суровыми могут быть зимы на острове, но, думаю, пребывание на материке разрушило мое отношение к этому.

Кольт становится на колени перед камином, вычищая его, прежде чем начать разводить огонь принесенными дровами и растопкой, и прежде чем я успеваю что-либо прокомментировать, разгорается красивый оранжевый огонь, освещающий гостиную.

Самое лучшее в этом маленьком бунгало то, что огонь согреет весь дом, и я почти вздыхаю от тепла, которое, я знаю, он принесет.

— Спасибо тебе, — выдыхаю я.

— На диване, да? — спрашивает он.

Я киваю:

— Давай я принесу тебе что-нибудь из постельного белья.

Но он качает головой:

— Несс, иди спать. Поспи немного.

— Но...

— Покажи мне, где Итан, — говорит он. — Я разберусь с ним сегодня вечером и утром. Пожалуйста, отдохни.

— Если это из-за видео… Я была в плохом положении...

— Тсс, Несс. Это не так. Речь идет о том, чтобы разделить это поровну. Ты отдыхай, я разберусь.

— Возможно, он будет выбит из колеи, потому что привык к моему присутствию здесь, — говорю я, чувствуя себя неловко.

— У нас все будет хорошо, — говорит он мне, кивая подбородком в сторону двери. — Иди отдохни, Несс. Тебе это нужно.

— Ладно, что ж, — я прикусываю губу. — Думаю, спокойной ночи.

— Доброй ночи, беда.

Мои эмоции скручиваются в узел в животе, наполовину бабочки, наполовину разъяренный осиный рой. Несмотря на то, что он сказал мне не беспокоиться об этом, я беру запасные одеяла и подушки и крадусь обратно в гостиную.

Он стоит перед разгоревшимся камином, и в его руке маленькая деревянная фигурка. Я спрятала ее раньше, когда он приходил, но как только он ушел, оно вернулось на каминную полку. Без него комната всегда кажется неполной.

Тихонько положив одеяла поближе к дивану, я выхожу обратно, проверяя, как там Итан, прежде чем лечь спать самой.

Мое дыхание вырывается со свистом, когда я падаю на матрас и натягиваю одеяло до подбородка, зарываясь в подушки. Я прекрасно ощущаю его присутствие, хотя он находится в совершенно другой комнате. Я слышу, как он ходит по комнате, слышу потрескивание огня, когда он разводит его, и его мягкие шаги по скрипучим половицам, разбросанным по всему дому.

Мои веки отяжелели и щиплет от усталости, но я почти не хочу засыпать. Это заставляет меня чувствовать себя уязвимой, а я была так полна решимости не быть уязвимой снова. Потому что именно так он заставил меня себя чувствовать. И это так неправильно с моей стороны оказывать на него такое давление, выставлять его плохим парнем, потому что в глубине души я знаю, что это не так.

Но это больно. Так больно вспоминать, как это было, когда были только Итан и я, какой одинокой я себя чувствовала. Больно вспоминать, как я проснулась на следующее утро после того, как разделила себя с Кольтом, и обнаружила, что его нет и он недоступен. Я чувствовала себя использованной. Такой чертовски использованной и дешевой, а потом появился ребенок.

Я переворачиваюсь на бок и заставляю себя закрыть глаза. Было легко отогнать эти воспоминания за последние пару лет из-за того, насколько я была занята, но теперь, когда он здесь, я не могу бороться с ними.

Я на самом деле не думала о том, как глубоко он проникся ко мне. Как много от него вплетено в ткань меня.

Думаю, я любила его тогда. Думаю, после тех нескольких коротких недель я влюбилась в него, и, наверное, говорят, что первая любовь всегда причиняет боль сильнее всего.

В конце концов усталость берет верх, и я теряю сознание только для того, чтобы проснуться от пронзительного крика моего сына.

Однако сейчас светит солнце, пробиваясь сквозь щель в занавесках, а это значит, что я проспала по меньшей мере четыре часа, а это больше, чем когда-либо за последние годы. Перекатываясь на другой бок, я хватаю свой сотовый и включаю экран, чтобы проверить время, забираюсь в постель, и меня мгновенно прошибает пот, когда я вижу, что уже почти одиннадцать утра.

Я проспала почти восемь часов!

Я сбрасываю одеяла, но они падают кучей на пол, в которой я запутываюсь, пытаясь встать с кровати. Мои колени ударяются об пол с громким стуком, который заставляет меня вздрагивать, но я едва могу сосредоточиться на боли, пронзающей мои суставы, поскольку крик Итана все еще эхом разносится по дому.

Черт, как я могла так долго спать!?

Я распахиваю дверь, выбегая наружу и направляясь к комнате Итана. Чувство вины проходит через меня, давя, вбиваясь. Заставляет меня сомневаться в своих материнских способностях, но когда я прихожу в комнату Итана, она пуста, его кровать заправлена, шторы раздвинуты. Но он все еще плачет.

Потом я вспоминаю Кольта.

Он обещал, что Итан будет с ним прошлой ночью. Он дал мне поспать.

Но что-то не так.

Этот крик я слышала раньше, из-за него я бесчисленное количество раз попадал в больницу.

Я нахожу Кольта и Итана в гостиной, огонь в камине все еще ярко горит. Итан в объятиях Кольта, он лежит неподвижно, но всхлипывает.

— Он горячий, — широко раскрытые глаза Колта поворачиваются ко мне. — Я не могу заставить его успокоиться.

— Хорошо, — я бросаюсь на кухню, хватаю термометр и какие-то лекарства на случай, если у него температура, и бегу обратно к ним, снимаю крышку с термометра, чтобы измерить температуру Итана.

Я слежу за циферблатом, как ястреб, вижу, как он ползет вверх, но не настолько высоко, чтобы беспокоиться. Просто простуда или что-то в этом роде. Я выдыхаю и отмеряю несколько таблеток, чтобы помочь ему, прежде чем вставить шприц ему в рот. Он сопротивляется, но в конце концов принимает это.

— Он восприимчив к простуде и гриппу, — объясняю я, помогая успокоить его. Он все еще плачет, но теперь уже спокойнее, когда я глажу его по волосам, а Кольт укачивает его: — У него часто поднимается температура, и ему от этого неудобно, но с ним все в порядке. Он скоро уснет, и я еще раз проверю его температуру, когда он проснется.

— С ним все было в порядке, когда он проснулся этим утром, — Кольт нежно укачивает нашего мальчика, глядя в его покрасневшее лицо. — Все произошло так быстро.

— Ты не сделал ничего плохого, — уверяю я его, — просто иногда такое случается. Посиди с ним, я пойду приготовлю нам кофе.

Я иду на кухню, чтобы налить нам обоим по кружке, а когда возвращаюсь, Итан уже спит. Я ставлю кружку Кольта на стол, а затем свою.

— Ты можешь отвести его спать в его комнату.

— Могу я просто... — он смотрит вниз на нашего сына: — Подержать его?

Я немного таю:

— Конечно, ты можешь.

Трудно не вспомнить, когда Итан был меньше, как было легче баюкать его и нянчиться с ним, но когда он стал старше и крупнее, мне стало трудно держать его так, как сейчас Кольт. И несмотря на то, что он растет и становится слишком большим для меня, чтобы делать то, что делает Кольт, Итан выглядит крошечным на фоне громоздкого телосложения Колтта. Он поглощен массой мускулов, заключен в сильные руки и большие ладони, его баюкают так нежно, что я задаюсь вопросом, считает ли Кольт его хрупким.

— Ты спала? — спрашивает он.

— Слишком долго.

— Восемь часов — это хорошо, — хмурится он. — Именно столько тебе следует спать.

Я смеюсь:

— Я не спала дольше трех-четырех часов за раз, — пожимаю плечами. — С тех пор, как он родился. Теперь я к этому привыкла.

— Ни в коем случае, — ворчит Кольт, — мы так не продолжим.